Завод в ДомкинеЗавод в Домкине. Из книги: Арбат Ю. Конаковские умельцы, 1957. История фаянсового завода, носящего ныне имя Михаила Ивановича Калинина насчитывает без малого полтора века.

Аптекарь Фридрих-Христиан Бриннер, приехавший в Россию из Богемии, сговорился в августе 1809 года с тверским помещиком бригадиром Федором Леонтьевичем Карабановым и за 7 тысяч рублей купил у него в Корчевском уезде Тверской губернии возле деревни Домкино 200 десятин леса.

Выговорил аптекарь себе право построить на купленном участке «заведения, какого они роду ни были». Это было только формулой. Бриннер прекрасно знал «род» заведения: из Вербилок, с Гарднеровского фарфорового завода он уже пригласил сведущего в керамике человека — мастера Рейнера. Да и в заключенном условии имелся особый пункт:

«...Песок, глину, камень и все до минералов - носящееся позволяю я, Карабанов. На дачах моих по сю сторону реки Волги брать безденежно».

Однако для фаянсового завода — а именно его надумал завести в Домкине богемский аптекарь — прежде всего требовался лес. Его на купленном участке имелось в достатке и должно было хватить на двадцать лет. В случае же необходимости Карабанов обещал добавить еще, правда, за особую плату.

Но в условии был и один неприятный для арендатора пункт, сыгравший потом немалую роль в судьбе завода. По истечении двадцатилетнего срока, когда весь лес будет вырублен, Бриннер должен возвратить землю Карабанову, а «всю ...движимую собственность вывести куда... заблагорассудит». К собственности Бриннера относились и «деревянные стоимости», т.е. фабричные постройки.

В Домкине началось строительство фаянсовой фабрики. По дошедшим до наших дней материалам известно, что бриннеровское заведение было в ту пору маленькое, кустарное. Пятнадцать мастеровых на обычных гончарных кругах вытачивали посуду и обжигали ее в земляных печах.

Строя фаянсовую фабрику, богемский аптекарь рассчитывал разбогатеть. Но дела у него сразу же пошли неважно. Средств явно не хватало, а фабрика требовала их все больше и больше. В результате, не прошло и года, как Бриннер «почувствовал себя неспособным к дальнейшему распространению» фабрики. 9 июня 1810 года незадачливый владелец за те же 7 тысяч рублей передал аптекарю и землевладельцу Андрею (Генриху) Яковлевичу Ауэрбаху и своему бывшему мастеру Ивану Рейнеру все права не только на двести десятин леса, но и на построенную им фабрику в Домкине.

Завод в ДомкинеРейнер числился компаньоном всего четыре месяца. Затем Ауэрбах стал единоличным владельцем фабрики.

У нового хозяина дела пошли не в пример лучше. В мае 1811 года А.Я - Ауэрбах писал о своей фабрике: „Я... владею оною токмо 8 месяцев и уже посредством познаний, трудолюбивых стараний и пожертвований достиг до такой совершенной выделки фаянса, каковой, по признанию всякого, никогда до сего времени в нашем отечестве не бывало".

И все же для развития дела Ауэрбах должен был вложить и значительную часть оставшегося состояния — 17 тысяч рублей, причем эти деньги пошли на опыты, которые владелец фабрики откровенно называл «неудачными испытаниями». Нужно было где-то раздобывать еще денег «для доведения сего предмета... деятельности до высочайшей степени совершенства».

Пользуясь своими добрыми отношениями с новгородским, тверским и ярославским губернатором — принцем Георгием Гольштинским-Ольденбургским, Ауэрбах решил попросить у правительства ссуду в 25 тысяч рублей. Это была хлопотная процедура, потребовавшая от владельца фабрики много энергии и растянувшаяся на несколько лет.

В своем заявлении Ауэрбах не только просил ссуду, но и ставил вопрос о других мерах помощи. Прежде всего, он предлагал запретить ввоз фаянсовой посуды из-за границы. Стараясь вызвать заинтересованность правительства, Ауэрбах, в подтверждение этого своего положения, писал: «От такого запрещения фабрика моя не токмо будет в состоянии распространиться, но и многие другие охотники заведутся в государстве делать сию необходимую посуду».

Ауэрбах считал нужным отметить, что все сырьевые материалы для производства фаянса ему «удалось изобресть... в самом отечестве». Однако он хотел, чтобы правительство помогло ему в дальнейших поисках сырья, и попросил о позволении «везде на казенных землях, где ...сысканы будут потребные материалы, как-то: глина, песок, фельдшпат и тому подобное, безостановочно пользоваться».

Рядом со столь серьезными просьбами наивно и курьезно выглядит беспокойство владельца об охране фабрики. Ауэрбах сетовал на отдаленность предприятия и просил губернатора, принца Ольденбургского, прислать двух солдат из Корчевской штатной команды для «содержания в фабрике... порядка», объясняя, что «таковых людей, кои более ночью караулить должны, за деньги достать нельзя, ибо солдат к должности своей привык и не дремлет, а нанятые засыпают неминуемо...»

Губернатор сообщил Ауэрбаху, что послать солдат на фабрику не может, так как они находятся в распоряжении военного ведомства. Отказали ему и в «пользовании материалами, которые можно будет найти», так как не желали посягать на права казны и других землевладельцев. Но самое главное ходатайство — о ссуде — губернатор поддержал. В своем отношении Министерству внутренних дел он сообщил, что проситель ему лично известен, и рекомендовал «обратить внимание на фабрику его для пользы казны и выгоды государства».

Министерство решило внести Ауэрбаха в список кандидатов, «ожидающих от казны вспомоществований» при условии предоставления залога или поручительства.

Ауэрбах начал оформлять залог для получения ссуды. В октябре 1811 года провели опись фабрики — стоимость ее была определена в 7.358 рублей. Но принять это имущество в качестве надежного залога тверской губернатор отказался, исходя из того, что «все показанное в описи, подвержено сгорению и тлению». Министерство предложило Ауэрбаху найти другой «благонадежнейший» залог или представить поручителей.

Поручителей у Ауэрбаха не было. Не оказалось у него и достаточного количества крестьян. Единственный выход, который он нашел, это предложить в качестве залога московский каменный дом, принадлежавший его брату аптекарю Ивану Яковлевичу Ауэрбаху и оцененный как раз в 25 тысяч рублей.

Считая, на основании обещаний губернатора и министерства, что ссуда будет вот-вот получена, Ауэрбах занял деньги у тверских соседей. Но шли месяцы, а распоряжения о выдаче денег все не поступало. Ауэрбах забеспокоился. Он и его поверенные в Москве писали в Петербург, что задержка с выдачей ссуды приведет к тому, что фабрикант «неминуемо должен будет остановить производство... и понесть невозвратимые убытки». Ауэрбах недвусмысленно предупреждал, что, если ссуда не будет получена, он откажется выполнить заказанный на его фабрике сервиз для великой княгини Екатерины Павловны.

Казалось, это подействовало. В июле 1812 года состоялось решение выдать Ауэрбаху 18 тысяч рублей в счет ссуды. Но не успели послать распоряжение Корчевскому казначейству о выплате денег, как Государственный совет приостановил в связи с войной против Наполеона выдачу ссуд частным лицам. Министр внутренних дел О. Козодавлев, покровительствовавший развитию отечественной промышленности, с сожалением сообщил об этом Ауэрбаху.

В конце августа 1812 года Государственный совет подтвердил свое решение,

А тут еще, зимой 1812 года, во время пожара Москвы, сгорел тот самый дом, который мог быть единственным залогом для получения ссуды домкинским фабрикантом.

Снова Ауэрбах писал прошения, снова жаловался, что без казенной помощи фабрика его «придет в упадок», и теперь уже просил выдать ссуду без залога.

Завод в Домкине

Заняв у соседей денег в предвидении двадцатипятитысячной ссуды, Ауэрбах продолжал развивать дело. Производство фабрики росло из года в год. В 1811 году было выработано фаянса примерно на 3.000 рублей, в 1812 году— на 16.728 рублей, в 1813 году — почти на 23 тысячи рублей, в 1814 году — на 32 тысячи рублей, а в 1815 году — более, чем на 81 тысячу рублей.

Осенью 1815 года фаянсовые фабрики Ауэрбаха были замечены в Петербурге, но вызвали довольно своеобразный отклик. Министру внутренних дел О. Козодавлеву не понравилось, что на посуде, вырабатываемой в Домкине, фамилия Ауэрбаха пишется латинскими буквами и не указывается, где эта фабрика находится. О. Козодавлев боролся против слепого подражания загранице и особенно не любил, когда изготовляемым на русских фабриках и заводах изделиям придавался вид иностранных. Вот почему министр выразил недовольство по адресу и Ауэрбаха и тверского губернатора и предложил предписать и Ауэрбаху и другим фабрикантам, «дабы они непременно полагали на своих изделиях клейма с означением российскими литерами имени фабриканта и места, в коем фабрика находится».

После такого нагоняя на изделиях домкинской фабрики ставилось клеймо: «Ауэрбах. Корчева».

К тому времени изделия этой фабрики достигли совершенства и стали пользоваться большой популярностью в России. Козодавлев внимательно следил за деятельностью домкинской фабрики. Он затребовал более подробные сведения о производстве, прося прислать несколько различных фаянсовых изделий. Министр не скрывал, что задумал сообщить об этой фабрике Александру I и «исходатайствовать Г. Ауэрбаху к поощрению его какое-либо вознаграждение».

В самом начале нового, 1816 года тверской вице-губернатор граф Андрей Толстой послал в Петербург ящик ауэрбаховской фаянсовой посуды и сообщил просимые сведения. Он писал со слов корчевского исправника, что «фабрика сия... находится в лучшем положении и еще б могла получить превосходство против нынешнего ее состояния, если б было достаточное число при ней рабочих».

В тех же сведениях приводилось число занятых на фабрике мастеровых и их заработок. Там было 2 «настоящих мастера», 26 их учеников, 14 живописцев, а на разных работах занято 56 мужчин - «черноработцев» и 18 женщин. Плата у них была неодинаковая: женщины получали втрое меньше мужчин. Всего, включая и приказчиков, на фабрике работало 119 человек, из них 45 числилось «в мастерстве».

Очевидно, обеспечение рабочей силой являлось наиболее трудной проблемой для владельца фабрики, так что корчевской исправник не ошибся, обращая на это свое внимание. Не раз Ауэрбах подымал волновавший его вопрос перед Министерством внутренних дел.

В начале 1816 года он просил «исходатайствовать... от казенных фарфоровых заводов трех мастеров, а именно лепщика или модельного мастера, фигурного живописца и мастера, который бы мог через огонь золотить посуду и обжигать». Он обязывался производить «тот же самый платеж, какой получают они от казны, и сверх того, сделать им и прибавку, смотря по успехам их мастерства».

Завод в ДомкинеАуэрбах попытался обеспечить фабрику и рабочими других профессий. Он писал властям: «В смежности моей фабрики находится экономическая волость Селихова Кувалдино тож с деревнями, в коей находится около 300 душ мужска пола. Многие из крестьян сей волости занимаются у меня фабричными работами и к оным сделались довольно привычны... Они подобно, как и те вольнонаемные люди, работают столько времени, сколько пожелают, и, обучившись мастерству, переходят на другие фабрики и таким образом производят большую остановку в работах, пока сыщется на их место другой охотник».

Чтобы фабрика имела постоянных рабочих, Ауэрбах просил власти приписать крестьян Селиховской волости к фаянсовой фабрике «на том точно положении, на каком приписаны крестьяне к Киевской фаянсовой фабрике».

Но из этой просьбы ничего не вышло, хотя министр внутренних дел О. Козодавлев и ходатайствовал за Ауэрбаха перед министром финансов. На письме по этому вопросу есть пометка: «Исполнение оставлено без действия».

Все эти годы Ауэрбах сильно опасался конкуренции со стороны английских фабрикантов и много раз ставил вопрос о том, чтобы ни с аукциона, ни через таможни, ни каким-либо другим путем не производилась торговля английским фарфором и фаянсом.

Завод в Домкине

В переписке с Петербургом Ауэрбах всегда напоминал о том, какой хороший фаянс производит его домкинская фабрика: «Изделия моей фабрики... публикою приняты с великим одобрением. Я не могу даже удовлетворить всем требованиям покупателей, несмотря на то, что в последнее время выработка моего фаянса простирается до весьма значащего количества. Сей кредит приобретен прочностью, добротою и хорошим видом оного».

И действительно, за пять лет производство изделий в Домкине выросло в 10 с половиной раз. В 1818 году Ауэрбах решил снова поднять вопрос о ссуде и написал прошении непосредственно Александру I.

Пользуясь подходящим случаем, Ауэрбах напомнил, что именно на его фабрике были изготовлены синие приборы, заказанные гофмаршалом Пашковым для императорского двора. Речь шла о декорировании фаянсовой посуды подглазурным кобальтом. Ауэрбах рассказал, что, «согласно с Желанием публики», он сделал «некоторое количество приборов с живописью и печатаньем по образцу английских чайных приборов». В числе рисунков для печати были и сцены из русской жизни (например, пляски и гарцующие на конях офицеры-кавалеристы).

Для такого рода украшения посуды Ауэрбах покупал в аптеках кобальт. Не находя его больше в России, Ауэрбах выписал из Швеции. Шкипер Ларс Лундвал привез на корабле «Дельфин» в Петербург ящик с заказанным материалом и несколько чашек, которые должны были служить образцом, но весь груз в столичном порту задержали.

Министр финансов Гурьев запросил министра внутренних дел О. Козодавлева, точно ли фабрика Ауэрбаха «приносит ту пользу, о которой содержатель оной провизор Ауэрбах изъясняет», и можно ли ему выдать ящик с кобальтом и английскими чашками, задержанный петербургской таможней.

О. Козодавлев высказался за выдачу кобальта, сославшись на мнение губернатора, что завод Ауэрбаха «добротою выделываемого на нем фаянса и устройством своим действительно заслуживает всяческое внимание».

Между тем прошение, направленное Ауэрбахом Александру I, сыграло свою роль, тем более, что хозяин фаянсового завода приложил к своим объяснениям две вазы и «фаянсовые синие печатные тарелки, в первый раз в России сделанные». Очевидно, помогло и упоминание Ауэрбаха о выполняемом заводом заказе для императорского двора и мнение О. Козодавлева о предприятии Ауэрбаха как лучшем в своем роде заведении в России.

Александр I велел выдать ссуду в 25 тысяч рублей из сумм двора под залог всего имущества Ауэрбаха.

Опись, сделанная в связи с оформлением залога, дает возможность составить представление о размерах и характере фаянсового завода в Домкине. Ауэрбах продолжал арендовать в 1818 году 200 десятин леса, на заводе у него было 4 горна, из них один двухэтажный, отстраивающийся, и «18 в новом доме комнат для краски посуды». В трех домах находились машины, в двух из них было по «10 пар камней диких с катками, окованными железными обручами, для молотия мази и глазури, и веретено железное», а в третьем доме—8 пар таких же жерновов. В сарае было установлено «большое колесо по обе стороны толчеи с 4 при каждой пестами».

Во флигеле, называемом «цыдильной для приуготовлення мази», стояли 2 печи «для сушки мази, составляемой к деланию посуды», 6 ящиков, «один чан и 10 деревянных лопаток для мешания составляемой мази».

В одном из 3 «точильных» корпусов располагалось 14 станков, «машина для делания ручек к посуде» и 3 машины «для обтачивания посуды». В том же здании шли хоры, 3.200 досок «для поклажи деланной посуды», 11 ящиков и 2 стола «для лепки посуды». В другом точильном здании находились 3 печи, 4 станка «со столами для точения посуды», посредине хоры и 240 досок для посуды.

В 3 комнатах живописного отделения, пли, как его тогда называли, «красильной», стояли 3 станка, 9 столов, 4 скамейки и 32 стула. Судя по этим цифрам, живописцев было около 40 человек.

Интересно в описании горнового хозяйства упоминание о 4 горнах, печах для «расплавки глазури», «растопления краски» и «обжигания лебастра в котлах», печах «для обжигания бронзовой посуды» и двух печах «для обжигания писаной посуды».

Всего, как указывается в другом документе, фабрика, построенная на земле Карабанова, состояла из 33 огромных деревянных корпусов «для разных мастерских с машинами, инструментами и прочим».

Только 23 апреля 1819 года; после девятилетних хлопот, прошений, доказательств и угроз закрыть фабрику, Ауэрбах получил, наконец, через Корчевское казначейство 25 тысяч рублей.

Чтобы закончить рассказ об этой злополучной ссуде, заметим, что выдана она была на 5 лет, а в 1824 году, когда срок истек, Ауэрбах попросил отсрочить возврат денег еще на 5 лет, что, при поддержке Министерства финансов, и было разрешено.

Как раз в эти годы — 1826 и последующие — у Ауэрбаха оказалось особенно много хлопот.

Дела у Ауэрбаха в ту пору шли хорошо: высокое качество изделий фабрики завоевало им и большую известность и немалый спрос.

Власти оказывали фабриканту внимание и поддержку. В 1826 году Ауэрбах преподнес Николаю I фаянсовый сервиз и за это был награжден бриллиантовым перстнем. Правда, о «высочайшей» награде фабрикант был извещен через полицию и сам ездил получать перстень в Тверь, но все же это был знак внимания.

Деревня Домкино перешла от помещика Карабанова к помещику Головачеву, и тот ни за что не хотел возобновлять условие на сдачу в аренду земли и леса. Надо было думать, куда переводить фабрику, — ведь арендный договор кончался через три года, в 1829 году. Ауэрбах купил у помещицы Киари сельцо Кузнецово на берегу реки Данховки и перевез туда и все фабричное имущество и мастеровых — крепостных и вольнонаемных, трудившихся до того в Домкине.

Фаянсовая фабрика вступила в новый период существования.

Летом 1956 года я бродил по местам, где некогда дымились трубы завода и где создавался фаянс самых редких, самых ценных теперь марок. То Домкино, где Бриннер основал завод, а Ауэрбах развивал фаянсовое производство, стало называться Старо-Домкино, рядом успело вырасти Ново-Домкино, а совсем недалеко от бывшего заводского двора лепились домики совсем новой деревеньки с неизменными в здешних краях резными балкончиками. Отыскал я в Домкине восьмидесятипятилетнего Ксенофонта Никитича Кузнецова, сумевшего на своем долгом веку, особенно после революции, исполнять десятки обязанностей: и в сельпо-то он работал, и землей мужиков наделял, и народным заседателем участвовал на процессах, и дезертиров ловил. Но все эти дела он помнил смутно и лишь в общих чертах. Зато память о далеком прошлом у старика светла, точна и неколебима.

Сидя на бревенчатой завалинке дома правления колхоза имени Калинина, в котором теперь председательствует Алексей Федорович Шигаев, бывший начальник туннельно-горнового цеха Конаковского фаянсового завода, Ксенофонт Никитич поведал о том, что было свыше полутора веков назад. Да, да, это не описка: свыше полутора веков назад.

- Деревню Мишенки пройдешь, село Никольское пройдешь — там и был первый завод Ербаха. Мне про него дедушка Павел рассказывал. Он барский был, дедушка-то. До скольких лет дожил? Ста пятнадцати умер. А было это поди-ка лет шестьдесят назад. Сам он Ербахов был, барину Ербаху, значит, принадлежал по крепостной зависимости. Вот такой час пришел, что барин на него рассердился и — тогда это очень даже просто было — велел отдать в солдаты. А шутка ли двадцать пять лет в солдатах служить? Дедушка-то Павел взял и сбежал в Калязин. Показаться на улице он не мог — живо бы донесли барину. Он там у знакомых пять лет в подполье прожил. Дедушка был умелый мастер, барин о нем стосковался и говорит деревенским: «Где это Пашка, я бы его простил. Пусть приходит». Дедушке передали, и он из Калязина явился. Потом ослеп он, и я его по деревне водил.

Мы отправились туда, где, по словам Ксенофонта Никитича, стоял первый завод Ауэрбаха. Предание, хранимое многими домкинскими старцами, подтвердило слова бывшего поводыря ауэрбаховского мастера.

Лежит это место сейчас — необычно ровное, будто меряное и отграниченное, в окружении леска. Недавно председатель домкинского колхоза Шигаев вызвал бульдозер и велел водителю сравнять бугры и засыпать ямы с одной стороны поля. Колхозники решили посеять тут лен. Заскрежетало что-то под стальным ножом бульдозера. Шигаев глянул: черепки. Он принес их в правление, разложил на подоконнике. Как свидетели начала прошлого века, лежали: часть старинной гипсовой формы какой-то замысловатой конфетницы и куски короба для заборки «крупнины» — блюд и супниц — с ровными треугольными отверстиями, куда вставлялись трехгранные «спички», предохранявшие изделия от слипания.

Окрестности завода заросли густым осинником, расцвеченным кое-где белыми созвездиями нарядной калины. Но если пробраться сквозь чащу и не побояться чавкающей под ногами черноболотной зыби, то можно отыскать холм, на котором по традиции помещичьих усадеб стояла беседка — ротонда с колоннами, именовавшаяся по той же традиции «Миловидой», а рядом с ней проточный пруд. Старики показали и другой пруд, связанный, как все здесь, в Домкине, с легендами. Есть легенда о барском доме, где теперь чайная, легенда о вековых березовых аллеях, легенды о названиях окрестных деревень. Рассказали старики и легенду о втором пруде, находившемся раньше возле завода. Имя у него необычное — «Бездонное окно», потому что никому не удавалось измерить его глубину. Старики от стариков переняли рассказ, что когда- то здесь стояли барские купальни и там же был рыбный садок: всегда, в любое время года, водилась здесь живая рыба — ее ловили для барского стола.

В некоторых местах сохранились следы существовавшего здесь шоссе, по которому посуду с ауэрбаховского завода возили в Москву.

... На ровном поле возле Мишенек колхозники посеяли лен. Когда я был там, ленок готовился зацвесть своим нежным лазоревым цветом.

Первая стачкаПервая стачка. Из книги: Арбат Ю. Конаковские умельцы, 1957.На Лиговке, одной из улиц фаянсового городка, стоит аккуратненький рубленый, обшитый тесом домик бывшего лепщика Николая Ивановича Маркова. Сейчас старому мастеру восемьдесят два года. Без малого семьдесят лет проработал он на фаянсовом заводе.

В передней половине домика — горница, окнами на улицу, а в горнице вроде музея старого кузнецовского фаянса — вещи, отлитые самолично Марковым в давние и недавние годы: белые медведи, вазы, пепельницы, статуэтка — девушка, расчесывающая волосы. В углу фаянсовый бюст старика — скульптурный автопортрет в натуральную величину. Он очень похож на оригинал. Сам Марков сидит рядом — высокий, лохматый, седобородый, с коричневым от загара лицом, изрезанным глубокими морщинами.

Отец старого лепщика, Иван Маркович, мял глину в точильной фаянсового завода. Мать жила в селе Федоровском, верстах в двенадцати от завода, и возилась с ребятами. Семилетнего Колю отдали к тетке, и он жил по соседству с родителями, в деревне Александровке, на мысу, у впадения реки Данховки в Волгу.

Врезалось в память мальчику, как осенью 1886 года впервые устроили стачку рабочие кузнецовского фаянсового завода. Дядя Иван, работавший живописцем, пришел домой и рассказал, что конторщики при расчете опять обманули рабочих. Весь заводской народ поднялся тогда. Дядя говорил, что харчевую лавку разгромили и что крепко попало ненавистному смотрителю Стручкову.

То, чего не помнил да и не мог знать Mapков, поведали сохранившиеся документы. Недовольство рабочих назревало давно.

С тех пор, как Андрей Яковлевич Ауэрбах вынужден был перенести фаянсовое производство из Домкина в Кузнецово, и до первой стачки прошло шестьдесят лет. Для предприятия это срок небольшой. Но многое на нем изменилось.

Имеются сведения о техническом оснащении фабрики в 1838 году. 2 водяные мельницы и 9 конных мололи различные материалы — глину, песок и кварц. В точильной стояло 40 станков, на которых вытачивалась посуда. Существовало 2 горна — один для основного обжига и другой для повторного. На фабрике насчитывалось 165 рабочих

В 40-х годах производство стало расширяться. Стоимость выпущенной за год продукции достигла 40 тысяч рублей. На фабрике действовало уже 8 горнов и 2 муфельных печи для обжига расписанной посуды; число станков в точильной выросло до 54, хотя количество рабочих увеличилось и незначительно—до 175 человек.

40-е годы являлись для владельцев фабрики временем скупки крепостных крестьян и приобретения земель. Сыновья Андрея Яковлевича Ауэрбаха усиленно собирали земельные участки вокруг фабрики. К землям, которые были куплены в 1826 году возле с. Кузнецова у А.Н. Киари и в 1828 году — у А.А.

Первая стачка

Бариновой и К.В. Демидовой, они прибавили новые: деревни Скрылево, Белавино, Спасское, Новенькая (Высоково), Юрятино, Орешково, пустоши Калистово и Конявкино и др.

Примерно в это же время, в мае 1845 года, управление фаянсовой фабрикой перешло к одному из сыновей Андрея Яковлевича Ауэрбаха — Генриху Андреевичу. Его мать, Анна Борисовна, братья Андрей, Александр, Иван и сестра Зельта уступили Генриху «в вечное и потомственное владение» права на фабрику вместе с землями возле с. Кузнецова.

К этому периоду расцвета предприятия Ауэрбахов и всяческого их благополучия относится и создание неподалеку, в с. Молдине, второго фаянсового завода.

В 1849 году заводом опять владели три брата: Герман, Генрих и Александр. Через 9 лет, в феврале 1858 года, владельцем фаянсовой фабрики снова стал Генрих Ауэрбах.

 

С этим временем связан интересный документ о положении крепостных крестьян, принадлежавших Ауэрбахам и работавших на фаянсовой фабрике. Определенного оброка с крестьян помещики-фабриканты не брали, но при расчетах платили им на одну треть меньше «против вольных мастеров». В этом же документе («Описание имения») отмечается, что «мальчики и девочки с раннего возраста могут зарабатывать деньги». Детский труд применялся тогда в довольно широких размерах.

Очевидно, все же производственные дела фаянсового завода шли уже неблестяще, так как новый владелец, под залог фабрики и земли, занял в Москве 18 тысяч рублей. Затем, в апреле 1858 года, перезаложил все имение в Московском опекунском совете за 11.340 рублей сроком на 33 года. Еще через 3 года после этого владелец завода в поисках средств вынужден был продать за 42 тысячи рублей полторы тысячи десятин земли, принадлежавшей ему во Владимирской губернии.

Однако и эти операции не спасли предприятие. После крестьянской реформы 1861 года дела на ауэрбаховской фабрике пошли совсем плохо. Хозяевами снова стали Генрих и Герман Ауэрбах. Они не сумели перестроить предприятие в связи с резко изменившейся экономической обстановкой и переходом от использования труда крепостных крестьян к вольному найму рабочих. Все уже становился и круг обычных покупателей ауэрбаховских изделий — помещиков, занятых продажей или приведением в порядок своих земель и имений. В 1861 году 130 рабочих выработало фаянса всего на 30 тысяч рублей.

Первая стачка

В 1868 году выработка упала до 21 тысячи рублей и число рабочих сократилось до 86 человек. И все же опытные мастера продолжали создавать изделия высоких художественных достоинств и отличного технического качества. В начале 1870 года Ауэрбахи послали фаянс на Всероссийскую промышленную выставку в Петербург, и там эти изделия были признаны лучшими после вещей вербилковской фабрики Гарднера. Владельцы получили награду «за хорошего качества по белизне массы и отличной крепости фаянсовую посуду».

Но судьба фабрики была уже решена. Радость от похвал по адресу ауэрбаховского фаянса была заглушена горечью от неизбежного финансового краха. В том же 1870 году фабрику купил М.С. Кузнецов — делец новой, капиталистической формации, мало-помалу собиравший в свои цепкие и ловкие руки почти все фарфоровые и фаянсовые предприятия России.

На фабрике, расположенной в селе, которое случайно носило имя нового владельца, стали устанавливаться порядки по испытанному уже в других местах образцу: организованная и жесткая эксплуатация рабочих, замена устаревшего оборудования новым, увеличение выпуска продукции, особенно дешевой, в соответствии с требованиями рынка, хотя бы и за счет полного пренебрежения к художественному вкусу.

В середине 70-х годов на фабрике были построены новые здания для котельной, сле­сарной, прессовой, установлены 3 паровых котла, а в 1880 году введено печатание рисунков на посуде по более совершенному методу. Кроме фаянса, фабрика стала выпускать и. фарфор.

Всегда, когда Кузнецов покупал новый завод, он перебрасывал на предприятие своих людей: приказчиков, приемщиков, конторщиков, знавших, что нравится хозяину, и слепо выполнявших его волю.

На фабрике стали выпускать статуэтки с такими названиями: «Дракон-птица», «Пьяный с лакеем», «Паж с собакой», «Пьяные целуются», «Собирается купаться», «Двое подсматривают», «Надевает чулок», «Дева у бассейна», «Дева плачет», «Дева с письмом», «Дева на пире», разные «амуры», «сатиры», «фараонки», «психеи» и прочие. Ассортимент, надо сказать, был огромный.

Одних пепельниц в прейскуранте насчитывалось свыше трехсот названий. Тут — подковы, веер, руки, салфетки, рыбы, лапти, слоновые головы, листы с улитками и подобные им «сюжеты». Кузнецов и его доверенные все время старались дать «новинки». Следуя духу времени, стали выпускать вещи на темы из народной жизни: появились статуэтки, изображающие бондарей, крестьянок, полощущих белье, солдата, играющего на балалайке, и т.д.

 

Первая стачка

Все больше и больше усиливается нажим на рабочих. Никогда раньше не было такого порядка, чтобы оплата живописцам проводилась не за расписанные ими сервизы, чашки или статуэтки, а только за то, что уцелеет после выхода посуды из последнего обжига. Если посуда билась или трескалась, отвечали рабочие, хотя они и не имели к обжигу никакого отношения. Уменьшался заработок рабочих, которые и без того получали гроши. Донимала и хозяйская «харчевая лавка», где товар был дрянной, а цены высокие. Кузнецов ввел систему штрафов, а смотрители и приемщики товара придирались к любой мелочи, чтобы сорвать хоть несколько копеек с рабочего. Одним словом, это была система, которая уже успела принести Кузнецову миллионы.

Поводом к возмущению, переросшему в стачку в ноябре 1886 года, на кузнецовском заводе послужили тоже штрафы.

Двоих рабочих-точильщиков — Багрова и Зимарева — призвали в армию, и 1 ноября они пришли за расчетом. Но стоило им взглянуть в свои расчетные книжки, которые в последнее время на руки не выдавались, а под всякими предлогами задерживались в конторе, как с губ у обоих сорвалось одно и то же слово:

- Обсчитали!

И Багров и Зимарев помнили, что приемщик товара Рачкин и смотритель Стручков за небольшое опоздание на работу оштрафовали каждого по 25 копеек, хотя работа была сдельная. Теперь же, заглянув в расчетные книжки, рабочие увидели: штраф 75 копеек. Казалось обидным, что на фабрике, где и без того на каждом шагу сталкиваешься с несправедливостью, так нагло обсчитывают.

Багров и Зимарев, не добившись толку в конторе у расчетного приказчика, отправились к помощнику управляющего фабрикой Шепелеву. Но тот и разговаривать не захотел.

- Разберитесь сами! — просил Зимарев.

Шепелев отмахнулся:

- Разберемся когда-нибудь.

- На царскою службу уходим. В солдаты. Когда же потом-то? — в сердцах крикнул Зимарев.

Но Шепелев повернулся и пошел домой.

Об обиде рекруты рассказали товарищам по точильному отделению. И каждый рабочий, который услышал это, подумал: «Наверное, и у меня то же». Точильщик Виктор Аникин побежал в контору.

- Сколько у меня штрафа? — спросил он.

Оказалось, что и его обсчитали.

- Раз такое дело, бросай, братцы, работу! — звонко крикнул он, вернувшись в точильное. Но подошел час окончания работы, и по гудку все разошлись.

На следующий день, в воскресенье, рабочие, собираясь на квартирах, взволнованно обсуждали событие. Сразу вспомнили прежние обсчеты, пришли на ум и другие обиды — маленькие расценки, грубость смотрителя Стручкова, вздутые цены в харчевой лавке.

Говорили, что Шепелев и бухгалтер Крутов будут, начиная с октября, со всех брать повышенные штрафы.

- И Ешкову такое приказание дали. Он сам говорил, — волнуясь рассказывал маленький, вечно голодный подросток Стрункин, работавший в точильной.

Ешков был на фабрике приказчиком, и уж если он так сказал, значит, хозяева действительно задумали новое притеснение. У Стрункина не раз были неприятности из-за штрафов. Пошел он как-то к Шепелеву выяснять, почему с него взяли большой штраф, а Шепелев зло плюнул ему в лицо и огрызнулся:

- Малы еще штрафы. Можно и больше сделать.

От таких рассказов недовольство росло, и когда в понедельник, 3 ноября, точильщики вышли на работу, разговоры продолжались, а к 8 часам — времени открытия конторы — 20 точильщиков, делегатов от рабочих, двинулись туда.

К рабочим вышли управляющий Чернышев и его помощник Шепелев. За их спинами, готовые выполнить любое приказание, встали бухгалтер Крутов и конторщик Зайцев.

Рабочие начали спокойно:

- Хромов принимает товар и все норовит обмануть.

- А Стручков штрафы записывает как вздумает. Разве это справедливо?

- Когда нанимались на работу, о штрафах не было речи.

Управляющий, увидев беспокойство рабочих, начал говорить миролюбиво:

- При записи двум рекрутам вышла ошибка. Вот и все.

- Почему расчетных книжек на руки не выдаете? — крикнул кто-то.

- Прячете? — раздался другой голос.

- Книжки дайте! — поддержал их третий.

Чернышев шепнул что-то конторщикам, и они принесли несколько расчетных книжек. Это, конечно, не было случайностью: «попались» как раз такие книжки, в которых штрафная графа оказалась чиста. Отходчив русский человек. Потоптались рабочие и... разошлись,

Но, когда они вернулась в точильную, разговоры возникли с новой силой. Может, и вправду увеличат штрафы, ведь Чернышев не сказал, что все останется по-прежнему, да и точильщики не сообразили об этом спросить. Многие рабочие считали, что надо совсем отменить штрафы, и управляющий должен это сделать. А смотрителя Стручкова давно пора выгнать, чтобы он не пакостил на заводе, не портил людям жизнь.

- Про харчевую лавку чего молчали? — кричали недовольные. — Приказчикам мясо продают, а нам одни кости и за ту же цену?! Разве это порядок, что по десяти копеек с заработанного рубля скидывают тем, кто не хочет брать товар в харчевой лавке?!

- В контору! — крикнул 27-летний точильщик Федор Никитич Рябов.

- В контору! — поддержал совсем молодой его сосед Василий Краснов.

Стали звать народ из других корпусов. Рябов вошел в печатное отделение и там тоже громко крикнул:

- Всех зовем к конторе!

Теперь к управляющему шла толпа человек в полтораста, настроенная куда более непримиримо и грозно, чем первые двадцать делегатов.

Хотя и дул северный ветер, Рябов шел впереди, в кумачовой рубахе, пламеневшей, как знамя. За ним шли и другие рабочие: Василий Краснов, Алексей Платонов, братья Королевы, братья Чарцевы, молодые точильщики Кульков и Стрункин и другие.

В конторе рабочие никого не нашли

Неожиданно прогудел полдневный обеденный гудок. Были бы у точильщиков часы, заметили бы рабочие, что рано нынче отпускают с фабрики. Но тогда часы были только у управляющего да кое у кого из приказчиков. А приказчики уже смекнули, в чем дело: разойдутся рабочие по домам и, может быть, забудут о недовольстве. Поэтому и гудок дали раньше.

Часть точильщиков действительно отправилась домой, а те, кто посмелей, у кого сердце особенно болело из-за несправедливостей на заводе, зашли в трактир Закомычкина: надо было сообща решить, что же теперь делать.

- Идти к управляющему и требовать, чтобы штрафов не брали и чтобы Стручкова — долой! — сказал Рябов.

- А товар принимали бы от нас в сыром виде, как и раньше. В горнах брак, а мы отвечай! — добавил Василий Краснов.

- Верно! Верно! — поддержали его другие точильщики.

- Пошли к Чернышеву домой! — сказал Рябов.

- Кто пойдет, тот клади сюда шубу!

И вмиг в углу трактира выросла гора шуб и пиджаков.

Пока проходило это своеобразное голосование и пока, закрепляя принятое решение, выпили «по маленькой», за окнами росла, собиралась толпа: все хотели знать, что там, в избе, надумают.

Первая стачка

Царские законники потом так определили цель собрания в трактире Закомычкина: «Об суждение условий забастовки и взаимное соглашение настаивать путем этой последней на отмене принятых на фабрике порядков». А рабочие кузнецовской фабрики тогда о стачке и не думали. Они просто решили настаивать на своих требованиях, которые считали и законными и справедливыми. Недовольных было уже не двадцать и не полтораста, а (судя по полицейскому донесению) свыше тысячи человек.

На фабрике рабочие неожиданно встретили смотрителя Стручкова, одного из самых ненавистных хозяйских холуев.

- А ну, геть отсюда! — закричали точильщики. Досталось ему тогда несколько подзатыльников, так что он поспешил унести ноги. Это увидели другой смотритель — Ремизов и приемщики Рачкин и Хромов и, не дожидаясь, когда очередь дойдет до них, кинулись бежать с фабрики.

Молодой рабочий Стрункин допытывался у помощника управляющего Шепелева:

- А на меня за что полтинник штрафу наложили? Сработал я много, а получать пришел — там копейки. Куда делся товар?

- Долой штрафы! — раздалось в толпе.

Шепелев ничего не мог ответить Стрункину, и это только подлило масла в огонь.

Чернышева отыскали дома. Испуганный, он стоял перед толпой. Человек, который считал себя в здешних местах владыкой, теперь лепетал что-то о хозяине, Матвее Сидоровиче Кузнецове, который-де только и может ответить на требования рабочих.

Рябов расстегнул ворот своей красной рубахи, нащупал нательный оловянный крест, рванул его, так что шнурок лопнул, и протянул крест управляющему.

- На! — крикнул он, и такая боль и мука почувствовались в его словах, что толпа сразу стихла.

- На! — повторил он с надрывом. — Бери последнее, что осталось!

Чернышев стоял бледный и молчал. Руки у него дрожали.

Так ничего и не добившись, рабочие ушли. Вмиг был сорван замок с харчевой лавки. Кули с мукой, бочки постного масла, чай, сахар, дешевый ситец — все, что лежало на полках и стояло на полу, все казалось доступным для рабочих. Не надо кланяться перед харчевым конторщиком, выписывавшим продукты и мануфактуру; не видно выжиги-приказчика. Бери, что хочешь. И, мстя хозяину за обсчеты в конторе и лавке, рабочие мгновенно очистили «харчевую». В окна конторы, квартир Стручкова, Рачкина, Хромова и в фабричные здания полетели поленья и камни.

Раздавались торжествующие крики:

- Ура!

-Наша взяла!

- Братцы, не робей!

Это кричали Рябов, Ерков, Чарцевы, Королевы и многие другие. Фабрика находилась во власти рабочих, а начальство сидело в поддевках и шубах у себя в домах тише воды и ниже травы и только поеживалось от холода, проникавшего сквозь разбитые окна.

Управляющий настрочил телеграмму исправнику Зыкову в Корчеву:

«На фабрике рабочие произвели бунт».

Он просил поскорей приехать с десятью полицейскими.

Но едва посланный с телеграммой отправился на станцию Завидово, где был телеграф, Чернышеву стало ясно, что десяток полицейских ничего не сможет сделать.

Однако у корчевского исправника под рукой не нашлось даже десятка «фараонов», да и обстановка ему была не ясна. Поэтому, получив телеграмму, он вместе с двумя городовыми поскакал на фабрику.

Тем временем в самой гуще событий неожиданно оказался другой представитель полицейской власти — урядник Кузнецов. Возвращаясь из деревни, он решил проехать через фабрику. Обычно издали были видны освещенные допоздна окна фабричных корпусов, а на этот раз — ни огонька.

Встречная женщина сказала:

- Бунтуют рабочие. Часа четыре ходят по поселку.

Урядник велел кучеру ехать дальше. Но почти сразу же путь ему преградила толпа. Было уже темно, и только по гулу голосов Кузнецов определил, что народу собралось человек полтораста, если не больше.

- Стой, кто едет? — раздался окрик.

Пристав сообразил, что выдавать себя небезопасно, и смиренно ответил:

- В Корчеву еду.

Тот же голос отозвался:

- В Корчеву езжай. А сюда, на фабрику, нельзя.

Лошади не могли сделать ни шагу: толпа не расступалась. Пришлось уряднику поворачивать обратно. Он добрался до Волги, возле пристани встретил лесного объездчика Пикина и взял у него одежду ямщика. Пешком урядник и объездчик отправились на фабрику. Но ни на дороге, ни возле корпусов рабочих уже не оказалось. Крадучись, пробирались по поселку приказчики. Раздалось несколько выстрелов.

- Что это? — назвав себя, спросил урядник у приказчика Стручкова.

-Шепелев народ пугает. Стреляет из охотничьего.

- И как?

Стручков только рукой махнул. Выстрелы никого не напугали.

Через полчаса урядник встретил корчевского исправника Зыкова. Кузнецов рассказал о своем маскараде, но сведения, которые он сообщил начальству из Корчевы, были весьма скудны.

- Сам все узнаю! — с угрозой в голосе сказал Зыков и в сопровождении двух городовых отправился к фабричному начальству. Он увидел выбитые стекла в квартирах управляющего, приказчиков и смотрителей. Как потом рассказывал исправник, он нашел Чернышева, Шепелева и Ешкова «крайне взволнованными и перепуганными». С фонарями обошел исправник фабричные корпуса и всюду увидел следы недавнего разгрома. На земле и в помещениях валялись жерди, поленья, камни, балясины от перил. Зияла пустыми проемами выбитых окон харчевая лавка. Двери с двух продуктовых амбаров были сорваны, а товары растащены.

- Арестовали кого-нибудь? — спросил Зыков.

Ответил Чернышев:

- Возле харчевой я увидел двух точильщиков — Дмитрия Королева и Чарцева. Задержали Чарцева, но он стал вырываться и ранил приказчика Турина. Ну все-таки его скрутили.

Управляющий не сказал, что оба рабочих, задержанные по подозрению в разгроме лавки, были зверски избиты приказчиками, но сообщил, что теперь они находятся в «клоповнике».

Вечером задержали еще троих рабочих.

В ночь с 3 на 4 ноября исправник Зыков трижды посылал телеграммы тверскому губернатору, и каждый раз все тревожнее. Он просил командировать хотя бы несколько урядников. Местный урядник Тверецкий, вызванный нарочным из дальней деревни, появился на фабрике только к утру 4 ноября, в самый разгар событий.

Это утро было особенно беспокойно. Еще на рассвете исправник отправил в Корчеву на разных подводах и по разным дорогам арестованных Чарцева и Королева. Он боялся, что рабочие могут освободить их, и послал арестованных под охраной фабричных приказчиков.

Едва справились с этим хлопотным делом, как прибежал запыхавшийся урядник Тверецкий.

- В слободе снова собираются мастеровые. Говорят, что пойдут громить фабрику.

Исправник приказал Тверецкому взять двух полицейских и идти к фабричным воротам.

-Уговорите разойтись. Скажите, что я специально приехал разобрать их жалобы.

Урядник вскочил на оседланного коня, стоявшего возле, и галопом помчался к фабрике.

Исправник схватился за перо.

«Тверь губернатору... — писал он на телеграфном бланке, — собираются артели рабочих толки идут шумные хорошо бы человек пятьдесят драгун».

- На телеграф! Немедленно! — приказал он сторожу, а сам вышел на улицу.

- Стойте! — кричал меж тем Тверецкий, увидев толпу рабочих человек в триста.

Он повторил слова исправника, но они не произвели ни малейшего впечатления. Раздались крики:

-Проезжай дальше!

- Мы твоего начальства не признаем. Заворачивай, а то из седла полетишь.

Кто-то схватил лошадь урядника под уздцы; кто-то повернул ее назад; кто-то дал ей пинка; и Тверецкий поскакал обратно.

Из ворот дома Чернышева навстречу вышел П. И. Ануфриев, доверенный «Товарищества Кузнецовых», только что приехавший из Москвы. Снова урядник вместе с доверенным вернулся к рабочим. Ануфриев стал уговаривать рабочих разойтись, но его тоже не слушали. Глухо шумевшая толпа медленно и грозно двигалась к дому управляющего. На улицу вышел исправник Зыков, высокий, здоровенный. Но и его появление не остановило рабочих.

Рябов, по-прежнему одетый в красную рубаху, резко спросил исправника:

- Где заперты наши товарищи?

- Слушайте меня, — подняв руку, громко сказал исправник. — Вы нарушаете закон, требуя освобождения арестованных.

Его прервали криками:

- Не хотим знать твоего закона.

Исправник пригрозил:

- Не разойдетесь — употреблю оружие.

Но и эта угроза не испугала рабочих. Они наступали, теснили исправника, и он пятился шаг за шагом.

Крикнул Рябов:

- Что с ним толковать?! Ломай «клоповник» и выпускай всех арестованных!

Исправник торопливо сообщил:

- Двоих я отправил в Корчеву, в больницу. Им нужна медицинская помощь.

- Избили, дьяволы!- зло крикнули из толпы и в упор задали вопрос: — А трое где?

Исправник не смел больше грозить рабочим. Он примирительно сказал:

- Я их допрошу и, так как они не совершили преступления, выпущу.

И ушел в контору сочинять новую телеграмму тверскому губернатору, которую через несколько минут с нарочным отправил на станцию Завидово: «Собрались до трехсот человек пошли прямо освобождать арестованных…Масса стоит у конторы сильно возмущены увещания не слушают. Подметили бессилие. Говорунов много, арестовать нельзя. Следует прислать солдат для успокоения».

Со всех сторон слышались негодующие крики. Все знали, что троих задержали только за то, что они поздно вечером шли по фабричному двору. Несколько рабочих отыскали сторожа Смолкина, у которого обычно хранились ключи от «клоповника», и внушительно потребовали:

-Выпускай!

Испуганный Смолкин не посмел перечить и выпустил арестованных. Исправник надеялся на помощь губернатора. Поэтому он старался хотя бы временно успокоить рабочих, уговаривая выбрать лиц, которые бы «объяснили общие неудовольствия». Ему, наконец, удалось добиться этого. Тут же рабочие выбрали своих уполномоченных, и все они по приглашению Ануфриева и Зыкова направились в контору. Идя впереди, исправник шепнул доверенному хозяина:

- Важно выиграть время, пока не съедутся хотя бы урядники. А пока на холоде и азарт остынет,

В конторе pазделили выбранных по профессиям. Исправник слушал представителей каждой профессии, обстоятельно расспрашивал и записывал претензии. Иногда он взглядывал на часы. Около одиннадцати ему доложили, что прибыли урядники из Ильинского и других сел. Зыков послал телеграмму губернатору, что теперь он чувствует себя увереннее.

Часам к трем дня была составлена бумага, озаглавленная «Претензии рабочих». Все рабочие требовали сократить рабочий день и отменить штрафы, а за прошлое время снять их и «отстранить насильное втирание харчу или товара». Смотрителей Стручкова и Ремизова и приемщика Куприянова настаивали убрать с фабрики. Отныне расценки должны вывешиваться в корпусах, всем рабочим следовало выдать расчетные книжки, записывать в них работу не позже чем через месяц, а выплату производить без опозданий каждые 6 недель. Точильщики считали справедливым, чтобы, как и прежде, посуду от них принимали в сыром виде, а не после обжига. Подавальщики дополнили требования тем, чтобы за прогул по вине хозяина рабочим платили.

Были еще и некоторые другие частные замечания по условиям труда и быта рабочих.

Доверенный хозяина Ануфриев, заявил, что все претензии, кроме сокращения рабочего дня и отмены штрафов, будут удовлетворены. Рабочие расходились из конторы довольные.

Исправник снова отправил телеграмму с Тверь, сообщая, что требования рабочих администрация вынуждена принять, Зыков тянул время и думал о том, как скоро губернатор прибудет с войсками.

А тверской губернатор А. Н. Сомов, потревоженный ночью телеграммами с фабрики и из Корчевы, утром вызвал к себе прокурора Тверского окружного суда и начальника губернского жандармского управления. Было решено добиться отправки войск для усмирения рабочих фаянсового завода и вслед за тем незамедлительно ехать в Кузнецово всем троим, прихватив еще и следователя по особо важным делам.

С военным командованием договорились быстро. Генерал Томановский сообщил, что в тот же день в 7 часов вечера специальным поездом на фабрику Кузнецова посылается батальон 8-го гренадерского Московского полка в составе 13 офицеров и 300 солдат.

Губернатор вместе с жандармским полковником, прокурором и следователем был уже на станции Завидово, ожидая, когда ему доставят сообщение об отправке войск из Твери. Ехать к рабочим без такой охраны губернские власти боялись.

Вечером на фабрике снова стали собираться рабочие: до них дошел слух, что завтра в поселок приедет губернатор, а с ним — войска.

— Надо держаться, — убеждали рабочих точильщики Федор Рябов и Иван Долбилин.— На нашей стороне правда.

Известие о войсках, обеспокоившее рабочих, приободрило фабричную администрацию и полицейских чинов. Управляющий Чернышев уже заготовил десять троек, чтобы чуть свет до­ставить усмирителей на фабрику. Исправник обдумал, как принять солдат, и в одном из донесений губернатору поведал об этом:

«Размещу по два в каждый шумевший дом слободы и Александрово — до двухсот пятидесяти человек, остальных—на фабрике».

Первая стачка

Утром 5 ноября со станции Завидово стали прибывать солдаты. Их размещали так, как предложил исправник. - Когда фабрика, поселок Кузнецове и соседнее село Александрово были забиты солдатами, подкатил и губернатор Сомов со своим окружением. Он сразу же захотел показать свою решительность. Вызвав командира батальона, распорядился направить на фабрику военные патрули:

- Не допускать никаких сборищ!

Поговорив затем с доверенным Ануфриевым, губернатор предложил вызвать из Москвы Кузнецова, хозяина фабрики.

- С мастеровыми потолкую сам! — сообщил он.— Собрать их по отделам производства. А корпуса окружить войсками.

Под охраной штыков губернатор и Ануфриев стали вести себя смелее. Они уже не уговаривали, а чаще грозили и приказывали.

Точильщиков собралось в корпусе свыше двухсот человек. Губернатор сказал:

- Чем вы недовольны? Выкладывайте! Я велю все это записать. Вы же немедленно приступите к работе и выдайте зачинщиков.

Рабочие ответили, что они накануне уже изложили все претензии и у исправника все записано. Но, чтобы губернатору было ясно, они повторили и о штрафах, и о других беззакониях смотрителей и управляющего, о непорядках в харчевой лавке и многом другом. Про зачинщиков ответили, что их нет, а работу решили прекратить все и до тех пор, пока справедливые требования не будут выполнены.

Губернатор заявил, что те, кто не хочет слушать хозяина и его служащих, — смутьяны и стачечники и их надо судить и наказывать. Он призывал к повиновению, а относительно предъявленных рабочими требований ничего определенного не обещал. Точильщики, сначала слушавшие губернатора спокойно, стали кричать о своих обидах. Многие увидели, что губернатор гнет линию хозяина.

- Братцы, не поддавайся! — крикнул Трифон Королев, брат Дмитрия Королева, которого арестовали за два дня до того, избили и отправили в Корчевскую больницу. — Забыли, как с Дмитрием рассчитались?

Мы за справедливость! — крикнул губернатору Василий Краснов. — А ты, ваше превосходительство, за что?!

Местный житель, точильщик Алексей Платонов, обратился к рабочим:

— Все за одного, один за всех! Стоять на своем!

Губернатор слышал эти крики и видел, как возбужден народ. Он решил любой ценой сломить сопротивление и велел арестовать «наиболее беспокойных». Городовые, урядники и солдаты окружили Трифона Королева, Краснова и Платонова и взяли их под стражу. В тот же день губернатор написал письмо министру внутренних дел Дурново об этом случае и указал, что арест трех рабочих — это мера «для сих лиц по мнению моему признавалась бы недостаточною ввиду их буйного поведения вообще и подстрекательства рабочих к неповиновению, но я ограничился ею в силу необходимости, так как трое этих рабочих как главные обвиняемые нужны для расспросов судебными властями. В сущности, их следовало бы выслать административным порядком в отдаленные губернии — первого на два года, а второго и третьего — хотя бы на один год».

Министр разрешил держать этих рабочих в тюрьме до суда, что оказалось наказанием немалым, так как суд состоялся не скоро.

Едва кончилось бурное собрание точильщиков, как созвали рабочих других отделов. Пришло 150 подавальщиков, 60 живописцев, 25 печатников, а всего набралось свыше 400 человек. Они тоже жаловались на разные несправедливости.

И перед ними выступил губернатор, но говорил он уже мягче, чем с точильщиками:

- Вы должны были пожаловаться хозяину Матвею Сидоровичу Кузнецову или его доверенному господину Ануфриеву. Самовольно вам не изменить порядка, установленного на фабрике. Сейчас вы должны прекратить стачку, выдать зачинщиков и подговорщиков и немедленно выйти на работу. Если же посмеете упорствовать в своем заблуждении, будете наказаны, в особенности зачинщики.

Надежды рабочих рушились. Ведь Ануфриев обещал принять предъявленные требования и хоть немного улучшить положение. Что же теперь? На попятный идут? Значит, снова просить хозяина, как будто ему десятки раз не говорили об этом? И снова грозят!

Из задних рядов собравшихся рабочих раздались недовольные голоса. Там вместе с живописцами и подавальщиками стояли и точильщики.

- Не смеете наказывать! За что? За то, что несправедливости не терпим?

- Кровопийцы!

- Звери! Не люди вы!

Губернатор, услышав это, побагровел и шепнул наклонившемуся к нему исправнику Зыкову:

- Узнать, кто кричал.

Через несколько минут доложили:

- Замечены Иван Долбилин и бывший солдат Егор Гуразов.

- Арестовать! — крикнул губернатор, взбешенный тем, что рабочие упорно не хотят на­зывать «зачинщиков».

Долбилина и Гуразова схватили и заперли в «клоповник».

Вечером 5 ноября на фабрику приехал вызванный губернатором из Москвы Матвей Сидорович Кузнецов, миллионер, владелец нескольких фарфоровых и фаянсовых предприятий в России, в том числе и той, где происходила стачка. В разговоре с губернатором этот хитрый, скупой и изворотливый делец принял вид простодушного человека:

— Скажи, пожалуйста! — удивлялся он. — Ведь я только первого числа отсюда уехал. Все шло чинно, благородно. Претензий никаких не заявляли!

Этому не поверил даже губернатор.

- Так-таки никто? — усмехнулся он.

Кузнецов тоже заулыбался:

- Отдельные просьбы и ходатайства, разумеется, были, Шепелеву докладывали, что вместо мяса продают мастеровым кости и еще обижались, что из штрафных денег я даю смотрителям наградные. Но это все зряшные жалоба. И приемку сырого товара я тоже ввести не могу.

Первая стачка

- Надо ли ваши слова понимать так, что претензии мастеровых, удовлетворенные вашим доверенным, вы отказываетесь признать? — спросил губернатор,

- Решительно отказываюсь! — сверкнул своими рачьими глазами Кузнецов.

Губернатор нахмурился, предвидя новые, осложнения на фабрике, которая, казалось, успокоилась. Кузнецов заметил это изменение настроения и добавил тем миролюбивым, «оте­ческим» тоном, которым он иногда вводил в заблуждение некоторых доверчивых рабочих на своих фабриках:

- Глупые они! Пришли бы ко мне, попросили по-хорошему, я бы изменил условия. И расценки повысил и выплату производил бы чаще.

Кузнецов склонился к губернатору и самодовольно добавил:

- В деньгах ведь у меня задержки не бывает.

Губернатору не хотелось торчать на фабрике, и он с возможной внушительностью дал несколько советов «как начальник губернии»:

- В видах предупреждения поводов к неудовольствиям между рабочими я просил бы вас, почтенный Матвей Сидорович, хотя бы проверить налагаемые смотрителями штрафы, а коль скоро в деньгах у вас задержки нет — производить расчет ежемесячно. И еще просьба — моя лично, — дабы не осложнять обстановки, замените вы смотрителей Стручкова, Ремизова и Куприянова.

Кузнецов понимал, что ссориться с губернатором ему невыгодно. Нехотя обещал он выполнить просьбы. Но сделать это не спешил, и 10 ноября губернатор написал фабрикнту из Твери письмо с напоминанием, отметив «не правильные, пристрастные действия» трех смотрителей, на которых рабочие «неоднократно вынуждены были жаловаться», но Шепелев) «не обращал внимания на их жалобы».

Только после этого Кузнецов перевел Стручкова на другую фабрику, а Ремизову и Куприянову дал иную работу.

Но все это произошло через несколько дней после окончания волнений на фабрике. А пока...

Пока в избах мастеров стояли солдаты, а гренадерские патрули разъезжали по фабричному двору и поселку.

7 ноября на работу вышли 794 мастеровых. Из 260 точильщиков к станкам встали только 80. Остальные были недовольны обстановкой на фабрике. Часть их разошлась по окрестным деревням, 109 человек, не захотевших возобновлять работы, остались на фабричном дворе. Их сразу же после гудка, когда выяснилось, что это — непокорные, оцепили войсками.

Явился губернатор. Он сказал:

- Или немедленно становитесь на работу или получайте расчет. Тогда в течение недели освобождайте дома, в которых живете.

Все знали, что эти слова подсказал губернатору Кузнецов. Он ведь очень хитро подстроил дело. Вся земля возле фабрики принадлежала Кузнецову. Он сдавал участки в аренду рабочим, и те строили избы. Но в соглашении, заключенном между хозяином и рабочим, был пункт о том, что, если рабочий захочет уйти с фабрики или его рассчитают, оп должен освободить земельный участок, а дом продать Кузнецову или кому-либо из работающих на фабрике. Условия были явно кабальные, но у рабочих не оставалось другой выхода, как принять их. И вот теперь губернатор напомнил об этой ловушке.

Стоя перед двумя шеренгами солдат, губернатор говорил рабочим:

- Категорически заявляю: либо на работу, либо убирайтесь отсюда. Кто остается работать — отходи направо.

Потупясь, не глядя на товарищей, с трудом передвигая непослушные ноги, стали отходить многосемейные. В полицейском донесении так сообщалось об этом: «73 человека пожелали стать на работу, заявив, что им есть надо и у них семьи».

Свыше 30 человек отказались подчиниться произволу и заявили:

- Давайте расчет!

8 ноября губернатор счел, что на фабрике «восстановлен порядок». Он велел привести арестованных — Долбилина и Гуразова, отчитал их, припугнул и велел выпустить. Сделав это «доброе дело», губернатор вместе с жандармским полковником уехал. Одновременно он вернул в Тверь две роты солдат, оставив на фабрике одну. Прокурор и следователь продолжали допросы. Едва после «беседы» с губернатором Долбилин вышел на улицу, как его снова арестовали. Губернаторская «доброта» оказалась комедией.

10 ноября рассчитали 30 непокорных точильщиков. Некоторые из них — Федор Рябов, Владимир и Андрей Чарцевы и другие были тут же арестованы, а остальных отдали под надзор полиции, отобрав для верности паспорта. Арестованных отправили в Корчевский тюремный замок, где им пришлось пробыть в заключении несколько месяцев, так как суд состоялся только весной следующего года.

Последняя рота солдат оставалась на фабрике до 15 ноября. У ворот дежурили патрули. Поставлены они были, как пишет исправник, «для наблюдения за тем, что не станет ли кто останавливать рабочих и уговаривать не ходить на работы».

Стачка на кузнецовской фабрике серьезно обеспокоила и даже напугала власти. Это было явным продолжением событий на Морозовской мануфактуре в Орехово-Зуеве. Тверской губернатор Сомов сообщал в Министерство внутренних дел:

«Большинство шумевших рабочих принадлежат по-видимому к крестьянам Московской и Владимирской губерний из местности, называемой Гжель, вблизи которой находится большая фарфоровая фабрика того же владельца Кузнецова, почему с большой вероятностью склонен предположить, что стачка была устроена под руководством таких рабочих, которые или видали или принимали участие в стачках на других фабриках, и принять безотлагательно серьезные меры для прекращения беспорядков было необходимо ввиду того, что у фабриканта Кузнецова еще три такие же фабрики в других местах и рабочие часто переходят с одной на другую, вследствие чего вынужденные условия на одной могли быть предъявлены и на остальных».

Следствие вели долго, кропотливо, особенно нажимая на рабочих, заключенных в тюрьму. Но как ни старались прокурор окружного суда и следователь по особо важным делам добиться признания, что фабричных кто-то «мутил», «подговаривал» и т.д., как ни искали «зачинщиков», так ничего и не добились. В довершение всего 16 января 1877 года Московская судебная палата прекратила дело о разгроме харчевой лавки, так как конкретных виновных не нашли и судить пришлось бы всех рабочих фабрики, то есть свыше тысячи человек. Еще один козырь выпал из рук обвинения.

29 марта освободили из тюрьмы Рябова, Чарцевых, Королевых, Долбилипа. Выпустили бы и остальных, но уже назначен был день суда — 26 марта.

Из Твери в Корчеву прибыл особый состав окружного суда. Внимание к процессу было огромное, так как впервые в судебной практике применялся новый фабричный закон. Многие московские газеты командировали в маленький уездный городок Тверской губернии своих специальных корреспондентов, которые не только рассказали об обвинениях, выдвинутых против рабочих, но и ежедневно давали большие отчеты, причем относились к стачечникам с нескрываемой симпатией.

Суд происходил на Торговой площади, возле собора, в желтом здании казенных учреждений. «Небольшой зал заседаний, — сообщалось в одной из газет, — был совершенно переполнен подсудимыми и свидетелями, так что посторонней публики, несмотря на массу желающих послушать процесс, пришлось впустить немного, так как не хватало мест. Обвиняемые разместились на 9 скамейках, причем впереди сели трое арестантов — Трифон Королев, Василий Краснов и Алексей Платонов, охраняемые двумя солдатами-часовыми».

Никто из обвиняемых не признал себя виновным, кроме двух подростков, Стрункина и Кулькова, но и секрет их «признания» скоро на суде же был разоблачен, к большому конфузу следственных работников. Оказалось, когда следователь допрашивал в конторе, пареньков кормили и требовали только одного: соглашаться с тем, что твердил следователь. Стрункин и Кульков и соглашались.

Вот что писал о Стрункине и его товарищах корреспондент одной из газет, присутствовавший на суде:

«Большинство подсудимых люди женатые и имеющие детей. Общий тип их — истощенный физическим трудом фабричный рабочий. Большей частью они принадлежат к среднему возрасту, но есть между ними и степенные старики, есть и совсем молодые ребята... Стрункину 17 лет, но выглядывает он 12-летним ребенком. Малорослый, истощенный физически... на нем фабричная жизнь наложила глубокий отпечаток, несмотря на то, что он в течение уже 10 лет служит на фабрике Кузнецова, результатом его работы явился нищенски ободранный кафтанишка, в котором он явился в суд».

Разбирая дело, суд задал 169 вопросов.

Газеты, помещая телеграфный отчет о втором дне судебного заседания, отмечали: «выяснилось: новый фабричный закон кузнецовской фабрикой игнорировался; волнения рабочих начались вследствие произвольного возвышения штрафов; установлено алиби 18 подсудимых». Даже прокурор не стал поддерживать обвинения против всех привлеченных к суду. Присутствовавшие на процессе с неприязнью отнеслись к наглым показаниям хозяйничавшего на фабрике исправника Зыкова, который заявил, что требования рабочих понять трудно: «Они действовали как стадо баранов и вели себя как сумасшедшие».

Речь защитника Шубинского, продолжавшуюся час, газеты справедливо оценили как сильную. В тех условиях, в восьмидесятых годах прошлого столетия, трудно было называть вещи своими именами. Но, облекая суровую и горькую правду жизни в привычные для суда выражения, Шубинский все же сумел сказать многое. Он говорил о том, что нельзя карать рабочих за нарушение сделки, заключенной с хозяином.Стороны не равны. «В рабочей среде голод и неотвратимая нужда — в огромном большинстве ближайшие мотивы заключаемых сделок. Все сводится к одному — необходимости для рабочего соглашаться на всякие условия, предложенные фабрикантом, лишь бы получить труд и возможность таким образом жить. Потребности желудка не ждут. Во все времена бедняк, предоставленный своим силам, попадал в кабалу к богатому, губительные следы которой хорошо ведомы каждому из нас!».

Особенно сильное впечатление произвела заключительная часть речи защитника: «Произвол и несправедливость, как и всегда, сослужили свою грустную службу для тех, кто так много лет извлекал выгоду из применения их к чужой жизни и чужому труду. Они объединили в волнующуюся толпу людей, чья жизнь была посвящена труду, а мысли забо­там о своих семьях и стремлениям улучшить их быт. В этом деле, милостивые государи, нет поджигателей, о которых говорит г. прокурор. Поджигателями были факты жизни, создавшие гнет, а не те или другие из расположенных против вас подсудимых... Вас просят поразить всех подсудимых одним обвинительным приговором. Но они не лес на сруб, ложащийся рядами без соображения с отдельным существованием каждого дерева в нем. Это отдельные человеческие жизни, имеющие свою судьбу, свой круг близких, дорогих людей свою долю печалей и утех. Я прошу вас выяснить отчетливо: преступники ли они с точки зрения закона или люди, необходимостью вынужденные ступить на горячую почву борьбы против нарушителей его. Верьте одному: кому хорошо живется, тот не начнет волнений... Движется тот, у кого настоящее горестно, а будущее обещает удвоить тяготу его. Я уверен, вы различите крик о помощи от крика, нарушающего тишину».

Обвинения были столь шатки, а непосредственная вина участников стачки казалась столь сомнительной, что Тверской окружной суд оправдал 27 рабочих и только 14, на основании показаний исправника, управляющего и смотрителей, признал виновными. Их «пpeступление» было описано так:

«...Состоя рабочими на фабрике Кузнецова с целью принуждения фабриканта на изменение некоторых условий найма до истечения его срока, по взаимному между собою и с другими рабочими соглашению, приняли участие в стачке, прекратили работу и не приступили к ней по первому требованию полицейской власти...».

Некоторые рабочие, кроме того, были признаны виновными в том, что били стекла, а Рябов еще и в том, что призывал других бросать работу.

Окружной суд приговорил Рябова к тюремному заключению на 8 месяцев, Трифона Королева и Долбилина — на 6, Аникина, В. Чарцева и Д. Королева — на 4, Краснова, Платонова, Шведова, Пичугова, В. Королева и Ерхова — на 3, а несовершеннолетних Стрункина и Кулькова — на 2 месяца.

Этот приговор был обжалован защитником и опротестован прокурором, и когда через год после событий на фабрике, 12 ноября 1887 года, дело разобрала Московская судебная палата, то она не только не оправдала и не смягчила наказания приговоренным, но из 27 оправданных приговорила к трехмесячному тюремному заключению 11 человек: И. и Т. Королевых, А. Синицына, С. Мусакова, К. Шорина, Д. и А. Чарцевых, Г. Дубровина, П. Кононова и М. Ключина. Вина их заключалась в том, что, по словам смотрителя, эти рабочие находились в «толпе» бастующих.

Директор департамента полиции Дурново в своей «Еженедельной записке» доложил Александру III о стачке кузнецовских рабочих, заявив, что «беспорядки произошли вследствие неудовольствия рабочих против администрации фабрики по поводу неправильных будто бы денежных расчетов».

Как услужливо полиция оправдывала миллионера-фабриканта! Весьма любопытно, что в секретной записке начальника Московского губернского жандармского управления генерала Н. Середы, составленной в связи со стачкой, говорится далеко не то. Совсем по-другому звучит здесь и «будто бы»:

«...Тверских рабочих фабрикант штрафует за все и про все и берет штраф, какой ему вздумается... Тверчанам платит контора когда и сколько сама захочет... Беспорядки эти были вызваны будто бы какой-то конторской ошибкой, вследствие чего несколько рабочих получили меньшую плату. Не отрицая того, что факт этот непосредственно предшествовал началу беспорядков, можно с полной уверенностью сказать, что обстоятельство это в сущности было только последней каплей, переполнившей чашу. Давно уже слышались жалобы на непомерно высокие штрафы и вообще на произвол кузнецовской администрации».

Попытка кузнецовских рабочих улучшить свое подлинно каторжное положение и выступить против беззаконий была сломлена. Тринадцатичасовой рабочий день остался по-прежнему. Не пошел Кузнецов ни на повышение расценок и ни на прием от точильщиков товара в сыром виде. Но кое-чего рабочие все же добились. Убрали с завода ненавистного смотрителя Стручкова, стали выдавать расчетные книжки, а в корпусах вывесили расценки Главное же было в том, что стачка показала рабочим силу сплочения и единства в борьбе за общее дело.

Богачев и Богачевы. Из книги: Арбат Ю. Конаковские умельцы, 1957. В первый день нового 1905 года у рабочего кузнецовского фаянсового завода Николая Федотовича Богачева произошло несчастье: его выгнали с завода, даже не сказав доброго слова, хотя он и проработал там 18 лет. Столько смен простоял обжигальщик возле заводского пекла, лазал в раскаленный горн, а теперь смотритель отделался от него простой и безжалостной фразой:

- Не сможешь ты, Богачев, по своему здоровью продолжать работу. Получай расчет.

Здоровье у Богачева, действительно, ослабело. Работа горновых и обжигальщиков нелегкая, а пятьдесят лет назад на заводах фарфорового монополиста миллионера Кузнецова считалась настоящей каторгой.

Богачев дождался приезда сына хозяина и обратился к нему:

- Я всю жизнь отдал заводу. Пришел сюда здоровехонек, а теперь, в 33 года, еле ноги волочу. По справедливости следовало бы мне от вас получать хоть маленькую пенсию на пропитание. Иначе мне конец.

Но Кузнецов-младший ответил, что, по его мнению, платить Богачеву не за что.

Пробовал Богачев найти защиту у фабричного инспектора. На последние гроши Николай Федотович отправился в губернский город Тверь, но и там ничего не добился. Тогда он решил подать иск в окружной суд в городе Кашине. Сердобольный адвокат Бородулин помог бывшему обжигальщику: составил прошение и посоветовал приложить заключение о состоянии здоровья. Корчевский уездный врач Лохтеев подтвердил, что Богачев «страдает хроническим катаром легких и дыхательных ветвей, общим малокровием, истощением организма. А потому к труду неспособен. Причина болезни — 18-летнее пребывание и работа на фабрике».

Заводчики Кузнецовы забеспокоились, узнав, что выгнанный рабочий подал на них в суд. Они тряслись из-за каждой копейки, взыскивали полтинники долга даже с семей умерших, а тут рабочий требует с них двести рублей в год.

Слушание дела Кузнецовы попытались перенести в Москву, где у них в судах были свои люди. По формальным причинам этого добиться не удалось, и тогда они стали искать «руку» в Кашине. Им обещал помочь торговец Носов, пользовавшийся здесь влиянием.

Прежде всего надо было как-то опорочить заключение земского врача. Это вызвался сделать заводской врач Комаров. Под диктовку управляющего заводом Севастьянова он написал такое «свидетельство»:

«Дано сие бывшему, обжигальщику кр. дер. Квашниново Селиховской волости Корчевского уезда Николаю Федотовичу Богачеву 33 лет от роду в том, что он страдает болью под ложечкой по всей вероятности от курения табака и неподходящей пищи».

Безграмотная бумажка, подписанная заводским врачом, оказалась подходящей зацепкой для кашинских крючкотворов. Восемь месяцев тянулось дело в суде, и, наконец, Кузнецовы победили. В иске Богачеву отказали на том основании, что никакого особого несчастного случая не произошло, а подлинная причина болезни спорна. На рабочего возложили судебные издержки — двести рублей. Это была сумма, которой ему хватило бы на год жизни. Конечно, у Богачева не оказалось за душой ни копейки, и вскоре он умер в полнейшей нищете.

Так печально закончилась попытка рабочего найти справедливость, отстоять свои, казалось бы, бесспорные человеческие права.

Николай Богачев был одним из многих рабочих, которым жилось и работалось на фабрике предельно тяжело. Недовольство кузнецовскими порядками накапливалось, зрело, готовое вылиться в форму открытого протеста.

Молодые рабочие часто собирались на берегу Волги возле постовой будки бакенщика Никиты Родионовича Багрова. Иной раз сюда приходило до сорока человек. Ловили рыбу, готовили уху и, пока она варилась, рассказывали разные истории, обсуждали заводские дела. Кто-нибудь запевал, и тогда над волжскими просторами далеко разносилась мелодия «Варшавянки» и слова, полные мужества и воли, звавшие к борьбе:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут...

Брожение среди рабочих возникло в начале года, после того, как в Кузнецове дошли вести о расстреле мирных людей в Петербурге на Дворцовой площади. Уже тогда шел разговор о том, что надо бастовать, добиваться лучших условий жизни.

Листовки появлялись на заводе и раньше. В феврале 1904 года около мастерских была разбросана напечатанная на гектографе «Рабочая песня». Начиналась она словами:

Кто кормит всех и поит?

Кто обречен труду?

Кто плугом землю роет?

Кто достает руду?

Кто одевает всех господ,

А сам и наг и бос живет?

Все мы же, брат рабочий!

Дальше песня призывала очнуться и свергнуть гнет царя.

Внизу и сбоку на этой листовке были сделаны приписки:

«Помещенное здесь стихотворение рисует бесправное и тяжелое положение и указывает на выход из последнего».

«Речь идет о социал-демократической партии, в которую объединяются рабочие».

«Прочтите и передайте вашему товарищу!».

Когда эти листовки были доставлены в полицию, а оттуда попали в Тверское губернское жандармское управление, то и.о. начальника этого управления в письме Департаменту полиции писал, что листовки эти «по-видимому, местного изготовления».

Арбат Ю. Богачев и богачевы

В феврале 1905 года все чаще в среде рабочих стали раздаваться требования: во-первых, принимать посуду не в обожженном, а в сыром виде: ведь и точильщик и живописец свою работу выполнили и потому не виноваты, если посуда разобьется во время обжига. Во-вторых, слишком уж малы расценки на многие работы. В-третьих, надоел «порядок» в харчевой лавке, где продукты выдавали только в определенные дни, а не ежедневно, а цены назначали, какие вздумается.

16 февраля рабочие забастовали, и в Москву к хозяину М.С. Кузнецову и к тверскому губернатору князю Урусову полетели от управляющего Севастьянова тревожные телеграммы о беспорядках.

21 февраля Севастьянов сообщил, что фабричный инспектор выясняет требования рабочих и что необходим приезд если не самого М.С. Кузнецова, то кого-либо из дирекции Товарищества. Но у правления было и без того много хлопот: забастовки начались и на других фарфоровых и фаянсовых фабриках. Поэтому управляющему Севастьянову ответили, что «никто из хозяев сейчас не приедет», предлагали получить через фабричного инспектора письменные требования рабочих, давали совет попросить у губернатора охрану, а в заключение указали: «Ежедневно телеграфируйте положение дела».

Но вслед за этим правление направило в село Кузнецово одного из своих видных работников — П.И. Ануфриева «для ведения переговоров с мастеровыми и рабочими».

Прошло еще два дня. Ануфриев вынужден был согласиться на многие требования рабочих. 25 февраля 1905 года на заводе было вывешено объявление старшего фабричного инспектора Тверской губернии Котельникова, в котором он сообщал, что сам М.С. Кузнецов приехать не может, «а продолжать переговоры без хозяев не представляется возможным». Пока же удовлетворялись многие требования. Расценки должны быть пересмотрены «совместно с представителями рабочих каждого отделения». Товар будет приниматься в сыром виде. Дано согласие на открытие потребительской лавки. В хозяйской харчевой лавке продукты отныне будут выдаваться ежедневно и вообще там будет наведен порядок: на обвес и обмер рабочие могут жаловаться управляющему, предпочтения служащим перед рабочими больше не будет и т.д. Женщины по субботам смогут уходить с работы раньше для выполнения своих домашних дел. К врачу и фельдшеру теперь могут обращаться не только сами рабочие, но и члены семьи. Кроме того, Ануфриев обещал выполнить и другие требования рабочих. В объявлении перечислялось 16 пунктов, по которым представитель правления обещал удовлетворить требования рабочих.

Но это было еще далеко не все, чего добивались рабочие, и забастовка продолжалась.

Чуть ли не каждый день из Москвы приходили сведения о новых уступках хозяев — ведь в правление ежедневно сообщали о положении дел.

Рабочим было обещано «в самом непродолжительном времени» рассмотреть все их «просьбы».

1 марта фабричный инспектор объявил о том, что продолжительность рабочего дня сокращается с 11 ½ часов до 10, уменьшается плата за баню, наводится порядок в оплате сдельщины, улучшаются условия труда, повышается оплата клеймильщиц и т.д.

Живописцы торжествовали,- когда прочли параграф, касающийся ненавистного им Бабкина, смотрителя живописного и граверного отделений. Неуч и самодур, он изображал барина, к рабочим относился презрительно и грубо, и его упрямства нельзя было перебороть ничем. Своего положения Бабкин достиг только тем, что выслуживался перед хозяевами.

- Выгнать Бабкина! — это было единодушное требование всех рабочих.

И вот теперь в объявлении старшего фабричного инспектора, вывешенном 1 марта, можно было прочесть:

«Мастер Бабкин будет немедленно устранен от заведывания живописной, печатной и другими мастерскими, за исключением граверной, которой будет заведывать только до пасхи 1905 года».

Но граверы запротестовали:

- Вон Бабкина из граверной!

2 марта к концу дня было вывешено новое объявление, что Кузнецов согласился «совершенно отстранить мастера Бабкина».

2 марта было особенно бурным днем. На заводе уже находился тверской губернатор князь Урусов. Он появился в с. Кузнецове вместе с полусотней солдат. Рабочие наперебой рассказывали губернатору о своей тяжелой жизни, о безвыходном положении, в которое поставил их хозяин. Многие говорили: