Арбат Ю. Богачев и Богачевы- Пойдемте, посмотрите, как мы живем. Они тянули губернатора за собой, и он вынужден был посмотреть «грунты» — рабочие казармы, где ютились в неимоверной тесноте и грязи точильщики, живописцы, обжигальщики. Князь Урусов нагибал голову, входя в низкие семи, и зажимал нос от зловония. Да и как избавиться от всех этих ароматов, когда в маленькой, темной клетушке обитало по десять — пятнадцать человек, и рабочим после работы не во что было даже переодеться.

Выступая потом в Государственной думе, Урусов вспомнил о своих походах по домам кузнецовских рабочих. Но это было потом. А теперь перед ним стояла задача — любыми средствами сломить забастовку, заставить рабочих встать к машинам, станкам и горнам. От имени губернатора было объявлено: «Предлагается сегодня, в среду 2 марта, в 2 часа дня приступить к работе на фабрике при условиях, указанных в вывешенных объявлениях. Свисток на фабрике будет дан без четверти два часа (13/4 ч.)».

Тут же указывалось, что те, кто не приступит к работе, будут рассчитаны.

Но не помог ни приказ губернатора, ни угроза увольнения. Вот после этого-то от Кузнецова и пришло согласие на то, чтобы Бабкина совсем убрать с завода.

Но хозяин тоже добавил угрозу: если завтра, 3 марта, утром, в половине седьмого, рабочие не начнут работать, он всем даст расчет.

Рабочие по-прежнему стояли на своем — сколько требований еще не было удовлетворено! Тогда губернатор обозлился и 3 марта объявил, что все рабочие «считаются уволенными и должны получить расчет». Те, кто не явится за паспортами, получат их — местные в волостных правлениях, а дальние — в Корчевском полицейском управлении.

Работа на фабрике возобновилась только 11 марта, причем губернатор настоял, чтобы прием рабочих производился по новым расчетным книжкам, на которых стоял оттиск срочно заказанного штампа: «После перерыва в работе фабрики по случаю забастовки рабочих 10 марта 1905 года вновь нанят сроком по 14 апреля 1905 года на условиях, помещенных в сей книжке с изменениями, перечисленными в вывешенных объявлениях».

Казалось, все снова вошло в обычную колею. Уехал не только губернатор, но покинули фабрику и фабричный инспектор, и исправник, и пристав, и солдаты.

Однако забастовка не прошла бесследно. В Твери губернатор устроил совещание, задачу которого приглашенный туда М.С. Кузнецов изложил так: «... для определения местных мер, которые бы г.г. владельцы фабрик согласились принять для успокоения рабочих в смысле улучшения их быта».

Кузнецов сам в Тверь поехать не мог из-за беспорядков и волнений на других фабриках и послал управляющего Севастьянова, одновременно сообщив губернатору, что группа фабрикантов центрального района сообщила правительству свое мнение о необходимых мерах.

Признался Кузнецов, что в результате забастовки на его фабрике произошли изменения: сократилась продолжительность рабочего дня, увеличились сдельные расценки, разрешено открытие потребительской лавки, уволен мастер, увеличен срок найма рабочих и т.д.

Но едва только хозяину удалось ценой уступок и обещаний прекратить забастовку, как он попытался все начать сначала.

Так, 8 апреля Кузнецов сообщил тверскому губернатору: «Сделано рабочим все то, что по справедливости я находил возможным в пользу им сделать». В частности он указал, что установил, как они просили, более долгий — трехмесячный — срок найма. Но через пять дней, 13 апреля, он же, Кузнецов, дал Севастьянову на фабрику телеграмму: «Наем сделать 32 дня», И предлагал, если в новых расчетных книжках упоминается о трехмесячном сроке — немедленно изменить.

То же самое произошло и с приемом товара в сыром виде, на чем особенно настаивали рабочие. Севастьянов в одном из писем губернатору сообщил: «Во время забастовки в феврале месяце текущего года, по настоянию рабочих и в виде опыта, временно был отменен порядок приемки товара в противность тридцатилетней практики не до обжига, а после него, как практикуется это на других пяти фабриках...».

Законное право, завоеванное рабочими в результате забастовки, уже через месяц было сочтено «временным», введенным «в виде опыта» и отменено.

Даже относительно смотрителя Бабкина и хозяин и управляющий не сдержали слова. Как будто бы этого самодура убрали. Даже сам Бабкин принял это всерьез и, стараясь задобрить рабочих, стал угощать тех, кто любил выпить. Но это была фальшивая игра. Сразу же после февральско-мартовской забастовки из Москвы было передано распоряжение М.С. Кузнецова: «...После пасхи он будет опять поставлен на прежнее место, до пасхи же Бабкина оставить приемщиком живописного товара в амбаре в помощь Овечкину и, кроме того, дать ему в амбаре еще какое-нибудь занятие. В живописную же смотрителем поставить на время до пасхи кого-нибудь из старших живописцев-мастеров».

Арбат Ю.  Богачев и Богачевы

Фабрикант и его доверенный и не думали выполнять своих обещаний потому, что знали о тяжелом положении рабочих. Севастьянов не без торжества сообщал Кузнецову: «...Многие уже настолько потеряли от этого праздника, что ушли по деревням собирать, так как дома и подавать некому и стыдно просить...».

А Кузнецов упоминал о том же в своем письме министру финансов: «Рабочие от первой стачки обеднели».

Ведь и в обычное время рабочие жили исключительно тяжело. Вот что писали на фабрику из деревень. Юрятинский сельский староста просил о крестьянине М. Комкове: «...Вычит оброку с него по случаю их бедного положения помесячно по 2 руб. в месяц не более». То же самое писал мыслятинский староста в отношении работавших на фабрике крестьян Ф. Софронова и А. Белякова. Его просьба мотивировалась опять-таки бедностью и тем, что «годы были голодные, неурожайные», и крестьяне не имеют «домашнего хлеба». В одном из сообщений о результатах забастовок Кузнецов, сознательно преуменьшая и размах рабочих волнений и их экономические результаты, все же вынужден был признать, что на Тверской фаянсовой фабрике производство по этой причине сократилось почти на 60 тысяч рублей и что заработок рабочих увеличился на 16 процентов, а продолжительность рабочего дня сократилась на полтора часа.

Тяжело пришлось рабочим во время забастовки, но все же они многого добились.

На фабрике помнили трагическую историю Николая Богачева. Как защититься от подобной судьбы? Как противопоставить злой воле хозяина, управляющего и смотрителей единую волю рабочих? Ведь не один Богачев умер в нищете. И от Конакова, и через революционные листовки и брошюры прослышали рабочие о том, что создаваемые кое- где профессиональные союзы помогают защищать интересы рабочих. Кузнецовские рабочие тоже решили создать профсоюз. Заправилами здесь были рабочие Широков и Абрамов.

Иван Широков жил в фабричном поселке с матерью и бабушкой. Отец у него умер от туберкулеза. Ваня был способным пареньком и приходскую школу окончил первым. За это, по тогдашним обычаям, полагалась ему награда — золотой пятирублевик. Взяли Ваню в контору учить «делу». Кузнецов назначал таких ребят сначала «мальчиками» при конторе, потом «пропускал» через все мастерские и выходили у него смотрители и приказчики, знающие все производство. Из Ивана Широкова тоже собирались вырастить верного хозяйского слугу. Но у Вани душа не лежала к такой жизни. Успел он наглядеться, как смотрители прижимают рабочих, и в свои юные годы уже знал, чего хочет. Идти в контору он отказался и стал паковать посуду в амбаре.

Вместе с другими молодыми рабочими Широков часто бывал на Волге у бакенщика Никиты Родионовича Багрова. После забастовки 1905 года задумал он устроить «подпольную социал-демократическую типографию». Конечно, это была наивная затея, но Широков остроумно решил поставленную задачу. Однажды он прочитал в журнале рекламное объявление и выписал из Одессы набор каучуковых букв. Широков стал сам составлять и набирать небольшие листовки, а друзья его распространяли их по поселку. Так, в частности, кузнецовские рабочие узнали правду о разгоне первой Государственной думы.

Вот этот-то Иван Семенович Широков, вместе со своим другом, таким же молодым рабочим Михаилом Степановичем Абрамовым, и решил создать на заводе профессиональное общество. Рабочие считали, что теперь, когда царским манифестом дарованы свободы, такое общество может существовать легально.

Они сами составили проект устава, указав, что задачей общества является защита правовых и экономических интересов членов общества, «содействие умственному, профессиональному и моральному развитию» и оказание материальной помощи. Указывалось на право общества «выдавать денежные пособия во время безработицы, стачки, болезни и т. д.».

22 октября 1906 года этот устав вместе с прошением учредителей Широкова, Абрамова, Монахова, Фатеева и других был отослан тверскому губернатору. Тот передал все старшему фабричному инспектору Котельникову, и сразу же начались трудности с использованием широко разрекламированных «свобод».

Дело в том, что Департамент полиции еще в июле того же года разослал секретный циркуляр, предлагавший властям «обратить самое пристальное внимание на личный состав и деятельность профессиональных союзов, допускать их легализацию... лишь при наличности несомненных данных об отсутствии их связи с революционными группами».

В свою очередь, тверской губернатор сообщил уездным исправникам: «В последнее время при «Центральном комитете»... социал-демократической партии образована особая профессиональная комиссия для объединения и согласования работы социал-демократов в профессиональных союзах и вышеупомянутый «Центральный комитет» рассылает в крупные провинциальные города специальных пропагандистов для организации профессиональных союзов... Вследствие особо напряженной деятельности социал-демократов профессиональные союзы принимают уже вполне определённый облик социал-демократических организаций и потому являются весьма опасными для государственного строя».

Фабричный инспектор изъял из устава все «подозрительные» пункты, в том числе и 7-й параграф, который гласил: «Членами-соревнователями могут быть лица, оказавшие О-ву услуги личным трудом (врачи, юристы, литераторы и проч.) и вообще способствующие осуществлению его задач».

Выбросив этот параграф, власти изолировали рабочих завода от местной революцион­но или даже просто прогрессивно настроенной интеллигенции.

Организаторы общества думали открывать отделения «в разных местностях Тверского промышленного района», но и против подобного намерения выступил фабричный инспектор. Пришлось и этот пункт изъять из устава.

15 ноября 1906 г. прошение и устав, урезанные и подчищенные, снова направили в Тверь. Широкова и Абрамова в числе членов-учредителей уже не значилось. К этому времени их не было и на фабрике.

4 ноября в с. Кузнецове был устроен большой митинг, который жандармы потом назвали «антиправительственным». Жандармский полковник Шлихтинг доносил, что организаторами митинга являлись Широков и Абрамов и они же «содействовали укрывательству приезжавшего для этой цели неизвестного агитатора, который останавливался в квартире Широкова».

В другом документе, исходившем от Департамента полиции, указывалось, что эти рабочие «по-видимому, были предуведомлены о предстоящем прибытии агитатора, которому они способствовали в устройстве митинга и в представлении возможности беспрепятственно скрыться».

Но после того, как столь широковещательно объявили о «свободах», неудобно было арестовывать желающих воспользоваться одной из этих свобод — «свободой союзов и собраний». Жандармы решили схитрить. Взяв Широкова и Абрамова под негласный надзор, они добились того, чтобы обоих организаторов социал-демократов убрать из с. Кузнецова. Вот как об этом сообщал особый отдел Департамента полиции в секретном письме начальнику Московского губернского жандармского управления: «По донесению начальника Тверского губернского жандармского управления, служащие фабрики товарищества Кузнецовых в Корчевском уезде Иван Семенов, Широков и Михаил Абрамов, как замеченные в преступной агитации среди рабочих, 8 минувшего ноября в видах пресечения на данной фабрике группировки рабочих в противозаконные кружки, фабричной администрацией переведены на службу на другую фабрику того же товарищества, находящуюся в Дмитровском уезде Московской губернии».

Лишенные работы, Широков и Абрамов не могли оставаться в поселке. Но и подчиняться произволу фабричной администрации они не хотели. В Вербилки на Дмитровскую фабрику они явились, даже стали работать, но через месяц взяли расчет и уехали неизвестно куда, что не на шутку обеспокоило жандармерию. Начальник Московского губернского жандармского управления генерал-лейтенант Черкасов немедленно секретным донесением сообщил об этом в особый отдел Департамента полиции, прибавив: «...Названные Широков и Абрамов, по требованию адъютанта Тверского жандармского управления... подлежали допросу; но остались недопрошенными за их выбытием неизвестно куда».

Начались розыски исчезнувших. Полетели запросы по месту прописки Широкова — в деревню Кузяеву Богородского уезда Московской губернии. Департамент полиции предлагал московской жандармерии в случае обнаружения там Широкова «установить наблюдение за его деятельностью».

Такое же отношение направили и в Рязанскую губернию, родом из которой был Абрамов. Однако скоро пришли неутешительные для жандармов вести: Широкова и Абрамова нигде не оказалось.

Совсем недавно люди, хорошо знавшие и Широкова и Абрамова, рассказали мне, что оба они из Вербилок уехали в Ригу, где и стали работать на местном фарфоровом заводе.

А какая же судьба постигла профессиональное общество после того, как организаторы его вынуждены были уехать из села Кузнецова?

13 февраля 1907 года в Кузнецово приехал фабричный инспектор для «содействия» организации профессионального общества. Объявили, что собрание состоится возле дома малолетних рабочих, куда и собралось свыше 350 живописцев, точильщиков, ставильшиков, горновщиков, чернорабочих. Фабричный инспектор прочитал устав общества и объявил, что желающие могут записываться.

За короткое время записалось 250 человек. На завтра было назначено общее собрание членов общества для выборов правления.

Но не дремала и вражья сила. Организация, ставившая своей задачей защиту интере­сов рабочих, сразу же вызвала ненависть и хозяина и его слуг. Едва только 14 февраля началось собрание, как раздался крик:

- Пожар!

В поселке пылал подожженный кем-то дом. Поднялась суматоха, народ разбежался, и собрание было сорвано.

Не так-то легко оказалось запугать рабочих. Через день собрание все же состоялось. Выбрали правление общества, затем решили организационные вопросы. Установили, что, кроме вступительного взноса в 50 копеек, будут ежемесячно отчислять по одному проценту с заработка. Половина собираемых средств пойдет в запасной капитал, а вторая половина — на удовлетворение нужд общества. Тогда же решили создать библиотеку и для начала выделили на это дело 40 рублей. Заболевшим членам общества постановлено было выдавать по 3 рубля в месяц, а на похороны и свадьбу по 5 рублей. Ввели и пособия семьям уволенных с завода. Так как основной причиной расчета было участие в революционном движении, в протоколе правления общества отметили, что пособия выдавать «без различия причин увольнения». Число членов общества превысило 560 человек. Преобладали живописцы — их было 235, затем 120 точильщиков и более 40 человек подавальщиков в горнах, слесарей, «машинных» и т.д.

Но чем дальше, тем яростнее наступала реакция на завоевания рабочих, добытые в первую революцию. Управляющий находил причины для увольнения с завода не только тех, кто руководил профсоюзным обществом, но придирался даже и к тем, кто в нем только состоял. Число членов редело, и, наконец, дело дошло до того, что 12 августа 1908 года на очередное собрание пришло только 43 рабочих.

- Продолжать ли нам действия общества или прекратить?

Такой вопрос трижды ставился на голосование, и 27 августа 1908 года большинство высказалось за ликвидацию. Оставшиеся средства и книги из библиотеки разделили между собой, и общество, помогавшее рабочим в течение года, перестало существовать.

Так в Кузнецове была задушена первая попытка создания профессионального союза.

...Мы стояли возле широкого окна. С третьего этажа главного заводского корпуса видно далеко: открывалась панорама и на реку Данховку и на противоположный берег, где раскинулся город. Да, именно город. Прежний заводской поселок Кузнецово сильно разросся. Моему собеседнику, Константину Алексеевичу Мореву, — 70 лет. На груди у него орден Ленина и значок «Отличник здравоохранения».

Почти полвека фельдшер Морев трудится на фаянсовом заводе. Мы разговорились о прошлом, о революции 1905 года, о первом профсоюзе, о том, что одним из требований во время забастовки рабочие выдвигали право членов семьи приходить на прием к заводскому врачу.

- Видите вон там маленький домик? — спросил Константин Алексеевич. — В трех комнатах размешалась больница на 15 коек. Там же была и аптека и приемный покой. Через реку — другой домик: родильный покой на 3 койки. Вот и все наше хозяйство.

- А какие условия труда у рабочих на заводе были? — продолжал Морев. — Формовщиков раньше точильщиками звали, — ведь они точили посуду, как говорится, «по сухому». Это губило здоровье, но давало выгоду хозяевам. Сейчас идешь по формовочному цеху — из конца в конец его видно. А тогда пыль, как туман, глаза застилала: шагу не ступишь. Люди совсем молодыми умирали от туберкулеза.

Я напомнил Константину Алексеевичу о печальной судьбе обжигальщика Богачева. Условия работы в горнах были не лучше, чем в точильной.

- Да, да, — закивал Морев. — Рабочие бросались в горны, как в адово пекло. Сейчас в горновом цеху искусственное охлаждение, тяжелые процессы механизированы. Захочешь освежиться — иди в душ. Раньше, бывало, в жару рабочий пьет, как утка, и все не может утолить жажду. А сейчас для него подсоленная газированная вода приготовлена: сразу создается нормальный питьевой режим.

Старые люди любят поговорить. И Константин Алексеевич рассказывал и о прошлом, и о создании здравпункта на заводе, и о том, как в советское время стали заботиться о здоровье рабочих.

Главную свою обязанность старый фельдшер видит отнюдь не в том, чтобы оказывать первую помощь рабочим, которых здесь, кстати сказать, насчитывается не одна тысяча. Основным и заводской врач Кузнецов и фельдшер Морев считают обстоятельное медицинское обследование рабочих, учет больных, как бы незначительно на первый взгляд ни было заболевание. В картотеке здравпункта учтены и гипертоники, и сердечники, и туберкулезные больные, и язвенники, и ревматики. Такой учет нужен прежде всего для того, чтобы вовремя распознать болезнь и вылечить человека.

Два года назад во время очередного обследования у работницы живописного цеха Татьяны Галактионовой обнаружили эхинококк легкого. Когда ей предложили лечь на операцию, она даже руками замахала:

- Зачем? Ведь ничего не болит.

Но через несколько дней ее привезли в больницу. Температура у Галактионовой была под сорок, ее мучали кашель и боль в груди. Положение оказалось серьезным.

Хирург С. Смирнов сделал операцию. Теперь Галактионова жива и здорова и по-прежнему работает в цехе. А заслуженный врач РСФСР С. Смирнов, имея немалый опыт, с полным правом мог написать в журнале «Новый хирургический архив»: «Еще совсем недавно хирургическое вмешательство в грудную полость считалось недосягаемой вершиной хирургического мастерства, в настоящее же время мы делаем эти хирургические операции в районной больнице».

Смирнов проводит в Конаковской больнице очень сложные операции. У одного больного еще во время Великой Отечественной войны пуля застряла под ключицей, в сердечной сумке. Девять лет она не давала о себе знать, но вдруг появилась страшная боль. Смирнов сделал операцию и спас человека.

В другом случае хирург вынул осколок, сидевший в сердце столь же долго.

Смирнов — один из 14 врачей, работающих в Конаковской больнице.

В течение года около тысячи рабочих завода получили в здравпункте физиотерапевтические процедуры — облучение кварцем и соллюксом. В заводском профилактории побывало за год 250 человек. Кроме того, завком выдал 226 путевок в санатории и дома отдыха.

Слыханное ли раньше дело — молодые рабочие и работницы приходят в завком и говорят:

- Хотим отправиться в туристские походы.

И завком доставал им путевки. Так, в 1955 году шлифовальщица Н. Сухова побывала в Бородино, под Москвой, формовщица А. Афанасьева отправилась на озеро Селигер, работница живописного цеха А. Вершинина бродила пешком по Крыму, хронометражистка А. Сухова заинтересовалась севером нашей страны и поехала в Карелию, к водопаду Иматра, а сортировщицу Н. Лазареву, наоборот, привлек юг, и она была на Кавказе, в Сухуми.

Многое из того, что я сейчас рассказал, мне стало известно от Екатерины Ивановны Дмитриевой, председателя заводского комитета. Она тоже привела несколько цифр. С гордостью говорила Дмитриева и о миллионном бюджете профсоюзной организации, и о том, что на содержание заводского профилактория тратится ежегодно более 150 тысяч рублей, а на такие дела (тоже связанные го здоровьем рабочих), как спорт, отпускается 90 тысяч рублей. Есть и другие не менее интересные статьи и столь же красноречивые цифры. Сотни тысяч рублей выплачиваются рабочим-пенсионерам, миллион рублей — по бюллетеням.

Немалы шести- и семизначные цифры затрат на сохранение и улучшение здоровья рабочих, особенно, если сравнить их с трагической цифрой — 200 рублей, которые хотел получить, но так и не получил погибший от непосильного труда обжигальщик Николай Богачев.

Но в завкоме недовольны:

- Разве можно на этом успокоиться? Заводскому врачу Кузнецову нужен помощник,— один врач не справляется с приемом. Трудно и Мореву на здравпункте. А почему нет гинеколога и зубного врача? Как хотите, а завком правильно сделал, поставив все эти вопросы. У нас на заводе должно быть четыре врача, и мы этого добьемся.

Сейчас на Конаковском фаянсовом заводе работает 17 Богачевых. Среди них горновщики и формовщики, сортировщики и живописцы. Не буду особо отмечать, кто из них находится в родстве и в какой степени с тем Николаем Богачевым, который трагически погиб в 1906 году, замученный невыносимыми условиями заводского труда. Но вот кое-какие факты стоит привести. Татьяна Ивановна Богачева окончила ФЗУ и работает в живописном цехе. Дважды ее посылали отдыхать на курорт — в Подсолнечное под Москвой и на Рижское взморье. Обжигальщик Михаил Дмитриевич Богачев недавно отдыхал в доме отдыха Карачарово, на берегу Волги. Сортировщицу Клавдию Андреевну Богачеву (по мужу Филиппову) — инициатора нового метода сортировки на заводе — направили для лечения ревматизма в грязелечебницу в г. Кашин. До этого Клавдия Андреевна побывала на прибалтийском курорте Друскеники.

Много интересного можно было бы рассказать и о других Богачевых — как они работают, как отдыхают. Но ведь, наверное, все уже ясно: другие настали времена, другое появилось и в отношении к людям.

Цепочка. Из книги: Арбат Ю. Конаковские умельцы, 1957. Еще не переодевшись после работы, покрытые белой фаянсовой пылью, с рукавами, засученными по локоть, вошли в кабинет начальника цеха три съемщицы — Нина Артемьева, Лида Чекушенкова и Дуся Богоявленская.

Клавдия Ивановна Третьякова, начальник формовочного цеха Конаковского фаянсового завода, женщина полная, средних лет, медленно подняла голову от бумаг и только, было, хотела спросить, зачем девушки пришли, как увидела слезы на лице Нины Артемьевой. Они катились по щекам этой обычно веселой и бойкой девушки обильно и капали на халат, оставляя на нем следы.

- Ты что, Нина?

Слезы у Нины закапали еще быстрее. Она заговорила сразу. Видимо, уже все продумала и не раз про себя повторяла эти слова:

Почему мы меньше всех получаем? Разве это справедливо, Клавдия Ивановна?

Еще не совсем понимая, в чем дело, Третьякова постаралась ответить спокойно:

- Вашу выработку записывали. И рассчитались с вами по третьему разряду, как и положено съемщицам.

- Мы не о том, — вмещалась Лида Чекушенкова, худенькая, большеглазая и всегда такая рассудительная и серьезная девушка. Она была лучшей съемщицей в цехе, и некоторым ее приемам даже учили в школе повышения производительности труда.

- Нам обидно: формовщицы делают брак, а мы за них расплачиваемся.

- Садитесь, девушки, — сказала Третьякова, — а ты, Лида, расскажи все по порядку. Как это так вы расплачиваетесь за формовщиц?

Лида начала с вопроса:

- Наша обязанность какая, Клавдия Ивановна? На люльках сушила к нам на третий этаж подымается подсохший товар от формовщиц. Мы снимаем его и расставляем по меткам: сюда изделия одной формовщицы, туда — другой, третьей. Увидим бой или явный брак — в сторону. И хотя мы каждую тарелку берем в руки, зарплату нам начисляют только за хороший, годный товар. Если формовщицы работали честно и брака у них почти нет, то и мы получаем больше, а если много товара идет в брак, получаем меньше. Но разве в этом виноваты мы?

Дорожки слез на щеках Нины еще не просохли. Как она рассчитывала на эту получку! В магазине, который все в Конакове называли «Под речкой», Нина уже давно присмотрела крепдешиновое платье — зеленое с белыми цветами — и рассчитала, что сегодня сможет его купить. А когда кассир пришел в цех и выдал заработок, оказалось, что все расчеты пошли прахом: формовщицы опять подвели, и на этот раз даже больше, чем обычно.

Лиду Чекушенкову возмущала несправедливость: почему за бракоделов должна отвечать она?! Разве в августе она хуже работала, чем в июле?

Дуся Богоявленская не очень верила, что из похода к начальнику получится толк, но решила все же поддержать подруг — за компанию.

Так три девушки, три работницы, появились в кабинете у Третьяковой. Дочь формовщика этого же фаянсового завода Клавдия Ивановна Третьякова сама работала в модельной, когда-то руководила комсомольской организацией зарода и долгое время пробыла на профсоюзной и партийной работе. Спокойная, вдумчивая, учитывающая при обсуждении любого вопроса все «за» и «против» и не любящая поспешных решений, она уловила в словах съемщиц дельные мысли.

Арбат Ю.  Цепочка

- Посмотрим, девушки, что можно сделать. Обещаю вам разобраться в этом. Девушки ушли, а Клавдия Ивановна достала из стола тарифный справочник Главфарфора и нашла пункт о съемщицах:

«70. Съемщица изделий с форм. Третий разряд. Снимает изделия с форм у конвейерного сушила; снятые изделия устанавливает стопками и подает оправщику, при этом выявляет и отставляет негодные изделия (с трещинами, задетые, бой) и ведет их учет».

Третьякова сразу же почувствовала здесь какое-то противоречие. Казалось бы, чем больше съемщица заметит и отставит боя и брака, тем правильнее она поступит: ведь работникам завода после этого не нужно будет зря тратить труд и обрабатывать изделия, которые рано или поздно все равно пойдут в брак. Но в то же время, если съемщица станет добросовестно браковать, она сделает это на свою же голову, заработает меньше: ведь расчет ведут, исходя только из годной продукции. Это первое противоречие.

Есть и второе. Допустим, съемщица будет делать простую работу и лишь снимать изделия с сушила, а отставлять и учитывать брак не станет. Тогда она не выполнит одну из своих обязанностей, указанную в тарифном справочнике. Если же будет браковать внимательно, она тем самым выполнит работу контролера, и тогда, по совести говоря, ее труд следует оплачивать выше, чем по третьему разряду.

Здесь было над чем задуматься. Клавдия Ивановна хорошо понимала, что авторы справочника чего-то не учли. Но чего?

Несколько дней она об этом думала и, наконец, пришла к выводу, что борьба за качество выдвинула перед рабочими новые, более высокие требования и к себе и к соседям, а авторы инструкции исходили из старой обстановки и навечно закрепляли старые взаимоотношения между рабочими различных профессий.

Разве все благополучно с контролерами ОТК? Что они делают? Когда весь товар снят с люлек конвейерных сушил, контролеры приходят и берут из 1500—1800 тарелок наугад одну сотню. Если там окажется пять бракованных изделий, вся партия мажется черной краской, брак. Придется эти изделия перебирать поштучно, отбрасывая негодные.

На этом путаница не кончается. В одной сотне проверенных изделий случайно может быть меньше пяти бракованных, а в нескольких сотнях непроверенных — большой брак который при выборочной браковке невидим и неизвестен контролеру. Этот брак будут обрабатывать дальше, чтобы когда-нибудь, чаще всего уж в сортировочной, все же выбросить. Сколько лишнего труда затратят рабочие! Сколько места займет брак в горнах, где ценится каждый сантиметр площади! В немалую копеечку обойдется это заводу.

Но так было заведено исстари, так делали и сейчас.

Казалось бы, здравый смысл подсказывал: формовщиц надо предупреждать о браке сразу же, как только его заметят при съеме с сушила. Но этого не делали. Ведь бракует не съемщица, она лишь отставляет совершенно негодное. Бракует контролер. А он ждет, когда будет готова вся партия, да и не его обязанность вмешиваться в работу формовщицы.

Получался какой-то заколдованный круг, путаная цепочка, где один недостаток порождался другим и в свою очередь приводил к новому пороку, а виновники очень редко чувствовали свою вину.

«Пожалуй, и удобнее и выгоднее браковать при съемке, — подумала Клавдия Ивановна,— Тогда формовщиц предупреждали бы о браке и через контроль прошла бы не пятнадцатая или восемнадцатая часть изделий, а все до единой: ведь каждая тарелка хоть на несколько секунд, но обязательно побывает в руках съемщицы. Съемщицам тогда на законном основании повысят разряд».

«Надо попробовать передать браковку съемщицам», — решила Третьякова.

Хотя просьба трех девушек и вызвала у начальника цеха беспокойные мысли о запутанной системе организации труда, все же пока Третьякова думала не о перестройке работы в цехе, а только о том, чтобы как-то улучшить положение съемщиц.

Клавдия Ивановна подошла к восьмому сушилу, где Нина Артемьева сдавала смену Лиде Чекушенковой.

- А вы не могли бы, снимая изделия, оценивать их и сортировать: годное отдельно, то, что можно исправить, — в другую сторону, а неисправимый брак и бой — в третью? И все делить по мастерам?

- Почему нет, можно, — довольно равнодушно ответила Нина.

- Если увидите брак, сразу извещайте формовщиц.

- А они не обидятся? Скажут: что это ты нам указываешь, или мы хуже тебя в своем деле разбираемся? Скандал будет на весь цех.

- Пусть их самолюбие тебя не трогает. Как-нибудь справимся с ним. Все-таки попробуйте так делать, — предложила Третьякова. — Вы будете с пользой каждую тарелку перебирать. Оплата пойдет не только за годные изделия, а за все. Уж на этом я настою.

Арбат Ю. Цепочка

Девушек Третьякова убедила работать по-новому, а сама все же опасалась: не промахнулась ли в чем-нибудь?

Пошла она в отдел труда завода, в партийный комитет, к главному инженеру. Всюду Клавдию Ивановну поддерживали, и это ее окрылило. Вместе с цеховым нормировщиком А.А. Воробьевой она составила перечень новых обязанностей съемщицы и написала письмо в отдел труда Главфарфора. В письме указала, что при новых условиях должно быть значительно меньше брака, и поэтому съемщицы фаянсового завода имеют полное право на пятый разряд — тот, который присвоен контролерам на участке.

У Лиды Чекушенковой и Нины Артемьевой обязанностей сразу прибавилось, а заработок пока остался прежним.

- Подождем разрешения главка, — сказала Третьякова.

«Но придет ли это разрешение?» — беспокойно думали девушки. Они знали, как трудно изменить то, что закреплено временем. Правда, еще недавно и Лида и Нина были подсобницами: подносили формы, «затирали пласты» и уносили изделия от формовщиц. Теперь они получили более самостоятельную работу, и это, конечно, движение вперед. Но вся их жизнь — в школе, в пионерском отряде, в комсомоле— воспитала у девушек чувство справедливости, и сейчас именно это чувство заставляло их возмущаться устаревшим и несправедливым для съемщиц порядком. Им хотелось, чтобы на заводе, с которым они сроднились, в цехе, где бок о бок с ними трудятся подруги и товарищи, был полный порядок: от этого лучше станет всем. Однако порядка не было, и это вызывало досаду.

Прошла неделя, другая. Нина и Лида стали подозревать, что Третьякова неспроста последнее время не касается вопроса о разряде. Наверное, придет она и скажет:

- Ничего не вышло, девушки, главк возражает.

Но главк не возражал. Третьякова не говорила со съемщицами на эту тему по другой причине. Ответ был такой, что она не сразу его и поняла.

Работники отдела труда Главфарфора ничего не имели против присвоения пятого разряда съемщицам, коль скоро те стали выполнять контрольные функции. В принципе они поддержали новаторское предложение Третьяковой и только просили разъяснить, какую разницу оно даст в фонде зарплаты. Интересовало их также: освобождаются ли от работы оба контролера ОТК, существующие сейчас на участке формовки, или уходит только один.

Первым чувством у Третьяковой было недоумение:

- Позвольте, при чем тут контролеры? Ведь речь шла только о повышении разряда съемщицам.

Но Третьякова раздумывала дальше:

«Почему все-таки в главке спрашивают о контролерах? И что произойдет, если контролеров действительно не будет?»

Третьякова даже растерялась: а ведь ничего не произойдет, никто и не почувствует их ухода. Если съемщицы станут полностью проверять и браковать изделия, контролерам ничего не останется делать. Неужели опять наудачу будут они проверять десятую или пятнадцатую часть?

Третьякова вдруг поняла, что повышение разряда съемщицам — это только повод, только начало большого дела. И можно и нужно перестроить всю систему контроля в цехе, исправить недостатки, сути которых до сих пор не понимали и с которыми долго, годами, мирились в силу привычки. Теперь она вспомнила, что метод взаимного контроля и предупреждения дальнейшей обработки брака уже применялся под разными названиями в резиновой и текстильной промышленности. Третьякова читала об этом в газетах. Правда, на других производствах свои условия, свои особенности, и механически не перенесешь начинание текстильщиц или резинщиц на фаянсовый завод. Но стоит подумать о применении его у себя.

- Попробуем, попробуем. Ох, и здорово это будет, — шептала Клавдия Ивановна, счастливо улыбаясь оттого, что ей пришла такая светлая мысль. — Нужно действовать основательно. Для начала попрошу девушек учесть качество работы каждой формовщицы.

Раньше работа мастериц-формовщиц учитывалась по числу годных изделий. У одной таких изделий оказывалось больше, у другой — немного меньше. В зависимости от количества исчислялся и заработок. Теперь съемщицы стали записывать не только количество годных изделий, но и бой и брак, в том числе и такой, который можно исправить.

Результаты явились открытием и для руководства цеха и для мастериц.

Вот, к примеру, в один из дней октября Анна Сергеевна Голубева, всегда слывшая отличной мастерицей, отформовала 1 272 глубоких тарелки. Боя и брака у нее оказалось всего 6 штук, то есть полпроцента. Статистика в этом случае подтвердила установившуюся репутацию. Небольшой брак дали Волкова и Новикова — около полутора процентов. И здесь все было в порядке вещей. У Цыгановой же с первого сушила за смену пошло в брак 160 изделий. А ведь раньше Цыганова считалась хорошей работницей.

Третьякова поняла, что это был уже не прежний контроль—по существу формальный и в лучшем случае только позволявший отделываться от непоправимого брака. Нет, теперь это был принципиально новый контроль, помогающий делать выводы и обобщения. Появилась возможность обращать внимание на слабые места в цехе, на слабых работников.

Для формовщиц, допускающих много брака, создали две новые школы повышения производительности труда. Там выяснили, какой именно прием каждой работнице не удается, научили их этим приемам, и количество брака сразу резко уменьшилось.

Третьякова, вспоминая о том, как было поставлено раньше дело в цехе, думала:

«А ведь выходит, что во многом мы действовали вслепую».

И она была права: только теперь стало известно, что делается каждый час на каждом участке, за каждой машинкой у каждой работницы.

Клавдия Ивановна любила незаметно наблюдать за работой Лиды Чекушенковой. Недаром при отборе самых производительных приемов многое взяли у Лиды и стали учить этому новеньких в школе повышения производительности труда. Лида брала тарелку, легко проводила по ней ладонями, снимая «засорку» — попавшие во время сушки фаянсовые крошки, — потом безымянным пальцем поддевала край. На дне каждой тарелки была метка мастерицы — едва заметные полоски по всему кругу дна.

Лида раскладывала тарелки по мастерицам и в сторону отставляла брак. Она выработала определенную систему и не изменяла ей. Раньше Лида сердилась: только зря теряешь время из-за девчонок, которые работают, мало думая о качестве. Но когда контролеров с участка сняли, а съемщицам поручили контроль, Лида почувствовала себя на настоящем месте. Она стала строго следить за качеством работы.

Арбат Ю.  ЦепочкаЗаместитель начальника цеха инженер Петр Николаевич Швачинский составил положение о премиально-прогрессивной оплате, и лучшие формовщицы, выполняющие количественную норму и не превышающие нормы брака, стали получать «прогрессивку». С теми, кто работал спустя рукава, бригадиры теперь говорили начистоту:

- Либо дело делай, либо уходи из бригады.

Прасковья Григорьевна Трофимова остановила прошедшего мимо нее Швачинского и попросила:

- Петр Николаевич, возьмите от нас Клаву Карушину. Съемщица из-за нее постоянно пишет синим карандашом.

Швачинский сделал Клаве предупреждение и перевел ее в другую бригаду, а потом пришел к Третьяковой и рассказал ей об этом случае:

- Действует «синий карандаш».

«Метод цветных карандашей» был предложен плановиком цеха И.Т. Шмаевой: если бригада справляется с количественными и качественными нормативами, ее показатели на листе, вывешенном в цехе, пишутся красным карандашом, а если не справляется, — синим. Надо было видеть, как это помогло социалистическому соревнованию между бригадами и отдельными работницами!

Раньше съемщицы не были на виду. Да и что с них спрашивать: третий разряд, простая работа. Но мало-помалу задавать тон в бригаде стали именно съемщицы. Их требовательность помогала выявлять лучших и худших, бороться с недостатками и в конечном счете вела к повышению качества работы.

Сначала некоторые бригадиры, даже хорошие, но не уразумевшие, что же сейчас происходит, пробовали уговаривать съемщиц:

- Ты уж не очень придирайся. Ведь честь бригады страдает.

Но съемщицы поняли свою роль. Лида Чекушенкова ответила Марусе Вахрушевой, изделия которой она снимала после утренней смены:

- Поменьше брака давай — поменьше и запишу. Сама понимаешь: пропущу тарелку со «жмотинами» или «лизуном» — их чистильщицы забракуют и мне в укор запишут. Зачем же мне за чужие грехи отвечать?

Теперь работа на любой операции проверялась соседями. Возле каждой съемщицы всегда лежала негодная тарелка, на которой — так уж повелось — девушка записывала «грехи» формовщиц. Тем не хотелось терять ни авторитета, ни денег по «прогрессивке», и они приходили проверять свой брак: не прибавила ли, часом, съемщица. Звено, с другой стороны, — чистильщицы — тоже смотрело, нет ли брака в поступивших к ним изделиях. Если заметят, пишут на съемщиц: зачем пропустили негодное.

- У вас неровный черепок: то толстый, то. тонкий, — говорили съемщицы формовщицам.

- Будем писать брак на ваш счет.

- Неровный черепок из-за того, что неровные формы, — в свою очередь говорили формовщицы литейщикам. — Будем писать брак на ваш счет.

Начальник гипсолитейного участка формовочного цеха Е.Г. Шевелев в ответ на упреки формовщиц сказал на собрании:

- Конечно, надо было бы проверять формы на литейном участке, а не тогда, когда начинают формовать,

- Почему же не проверяете? — спросили формовщицы,

- Проверочной машинки нет.

Через несколько дней машинка уже стояла на участке.

- А формовщицы разве без греха? — спрашивал старший шаблонщик Т.М. Пузин. — В начале смены устанавливают шаблон на толщину черепка. Опытная мастерица за три-четыре минуты справится, а неопытная четверть часа провозится — и все равно фальшь будет.

- Что вы предлагаете, Трофим Михайлович? — спросила Третьякова.

- Предлагаю стандартную накидку. Она позволит быстро подгонять шаблон.

Сделали образцы и дали на отлив. Формы стали поступать в цех ровные, и формовщицы подтянулись. Брак из-за неровного черепка почти совсем прекратился.

Съемщицам Третьякова сказала: «Замечайте все недостатки, говорите о них». Девушки рады стараться. И вот новое требование: Нина Артемьева обратила внимание на то, что две нижние сырые тарелки в стопках при переноске бьются чаще других. Почему это? Оказалось, что не очень удачна форма фаянсовой подставки, на которую ставятся тарелки. И с тех пор, как только Нина увидит инженера Швачинского, — сразу же к нему:

- Петр Николаевич, а как с подставками?

Швачинский попробовал сделать дно подставки шире, но края при обжиге по-прежнему деформировались и давили на нижние тарелки. Швачинский стал укреплять конструкцию подставки, рассчитывая, что теперь деформация прекратится. Но и это не помогло. «Уп­рямство» подставки задело инженера за живое. Да и Артемьевой в глаза совестно смотреть. Долго он размышлял и, наконец, придумал: отогнул края подставки. Теперь деформация не могла портить тарелки. После испытания новых форм Швачинский подошел к Артемьевой:

- Ну, Нина, теперь ты удовлетворена?

Но он и сам был рад: снова снизилось количество брака, хотя его и так свели к ничтожному проценту.

Звено со звеном налаживало связь, звено звену предъявляло свои требования, звено звену помогало исправлять недостатки. Установилась единая цепочка ответственности, всеобщая забота о повышении качества изделий. Раньше каждая работница думала о том, чтобы делать только свою работу. Теперь у каждой работницы было беспокойство за общее дело, и все помогали друг другу, требовательно относясь и к соседу на предыдущей операции и к соседу на операции последующей. Всюду был взаимный контроль.

И вот вместо трех процентов неисправимого брака бригада Маши Вахрушевой, где съемщицей Нина Артемьева, дала пятнадцать сотых процента — девять изделий вместо допустимых шестидесяти четырех. Таких показателей не только не знали — о них даже и не мечтали. Производительность труда повысилась на пятнадцать процентов, и Вахрушева с подругами завоевала первое место в соревновании молодежных бригад завода.

Вслед за тем на первое место в цехе вышел участок формовки, а немного времени спустя весь формовочный цех прочно занял первое место по заводу. Месяц за месяцем не отдает он знамени Конаковского райкома КПСС. Отходы в формовочном цехе составили шесть с небольшим процентов: это самая низкая цифра за все время существования завода.

Третьякова уже поняла, что взаимный контроль принесет пользу не только в формовочном цехе. Можно ввести его на всех операциях, где работницы держат в руках каждое изделие: у охлыстовщиц, сдувающих пыль с сухой посуды, у глазуровщиц, заборщиц политых изделий в капсели, раскрасчиков, отводчиков и у многих других профессий.

Клавдия Ивановна и радовалась и удивлялась: что-то уж очень хорошо получается. Ведь можно будет выявить бракоделов и резко сократить брак, установить лучшие методы хороших работников, отыскать такие резервы повышения производительности труда, о которых раньше и не загадывали.

Проходя однажды в зал заводского клуба на вечер художественной самодеятельности, Клавдия Ивановна встретила Лиду Чекушенкову. Случайно девушка встала возле заводской Доски почета. Золотыми буквами была написана на доске ее фамилия. Углубленная в свои мысли, девушка и не заметила этого соседства, но Третьякова невольно улыбнулась.

- Тоже на концерт? — спросила она.

Лида кивнула головой и обстоятельно ответила:

- Тоже. Только ведь еще рано. Я в библиотеку собираюсь зайти. Надо сдать книгу да новую взять.

- Что читала?

- «От всего сердца».

- Понравилось?

- Груня понравилась. Принципиальная. Настойчивая. Люблю таких людей.

Клавдия Ивановна поинтересовалась:

- А Нина здесь?

- Артемьева? Не видела. Но должна быть: она сегодня поет.

Нина в это время в общежитии старательно разглаживала складки на крепдешиновом платье, том самом, о котором мечтала, — зеленом с белым. На концерте ей хотелось быть нарядной.

Верная своей привычке обобщать, Третьякова подумала:

«Передовая техника, сознательная дисциплина, товарищеское сотрудничество. Подходящий пример к теме: «Труд при социализме». Когда в кружке будем это проходить, обязательно надо припомнить нашу «цепочку».

Мысли Клавдии Ивановны были прерваны мелодией песни. Третьякова взглянула на сцену: разрумянившись от волнения, Нина пела «Школьный вальс».

Вечное движение. Из книги: Арбат Ю. Конаковские умельцы, 1957. Начальник цеха Шигаев проходил мимо пятого горна, который только что начали загружать, и глянул, как Барулина ставит отформованные и подсушенные тарелки. Он машинально сделал еще несколько шагов и вдруг, точно его толкнул кто, остановился. Большой короб из огнеупорной глины был не заполнен, а Барулина уже отставила его и взяла новый.

Шигаев сосчитал: в капселе стояло всего девятнадцать тарелок.

- Почему неплотно забираете? — спросил он.

Барулина удивилась:

- Как всегда, Алексей Федорович.

- Вот то-то и плохо, что как всегда: тут же еще двадцатая тарелка войдет.

Барулина только пожала плечами. Признаться, она об этом не думала. Ее бабка и ее мать забирали по девятнадцать. Когда-то и ее научили забирать столько же, и уже много лет она ставила эти девятнадцать. И вдруг Барулина вспомнила, что всего несколько дней назад Шигаев вот так же подошел к ней и предложил ставить двадцатую тарелку. Она сказала тогда: «хорошо», но часто забывала о словах начальника цеха: привычка брала свое.

- Безобразие! — раздраженно сказал Шигаев. — Забирайте по двадцать. А после смены потолкуем.

Но Шигаев и сам удивлялся: три года работал он начальником туннельно-горнового цеха на Конаковском фаянсовом заводе, а не придавал значения тому, как забирают тарелки. На фарфоровых заводах совсем иное дело: тарелки помещают в капсели плотно, экономно. В фаянсе технология другая, но уж не настолько она отличалась, чтобы оставлять в капселях пустое место. Это была какая-то нелепая традиция, старинная и непонятная привычка. А таких привычек что-то слишком уж много на участке горнов.

Конечно, известное объяснение этому можно найти. Ведь обжиг — эта «святая святых» керамического производства — всегда состоял из тайн, которые передавались от деда к отцу и от отца к сыну.

Двое суток дежурит горновщик. В топки подбрасывают торф и там пылает огонь, в горне идет обжиг, а горновщик изредка выходит во двор и поглядывает на дым, подымающийся из трубы. Что он там мог увидеть? А опытный глаз замечал все. Вот из трубы на сажень выскочило пламя. Значит, огонь большой и температура достигла нужного уровня. Заглядывали горновщики в смотровые окошечки — небольшие отверстия с четырех сторон горна — и тоже примечали, до какой степени раскален горн: он бывал и красным, и оранжевым, и желтым, и белым. А вот пламя, вырывающееся из трубы, становилось меньше, оно светлело — верный знак, что обжиг кончался.

Конечно, все это не так уж просто, как тут сказано. Ведь горновщик различал и у дыма и у огня десятки оттенков и, в зависимости от того, ровный или неровный цвет накала в горне, и раньше или позже посветлел огонь, и когда дым стал гуще, — знал, что происходило в горне.

Но после революции, когда кузнецовские заводы перешли к государству, стали отмирать эти таинства. Горновщики перестали быть жрецами, колдовавшими возле горнов. Так же, как и другие рабочие, они стали использовать технику. Опыт и верный глаз еще помогали им, но появились и другие, более надежные помощники. Взять хотя бы пироскопы.

Арбат Ю. Конаковские умельцы

Представьте себе маленькие, с мизинец, трехгранные конусы, отлитые из такой фаянсовой массы, которая плавится при строго определенной температуре. Конусы устанавливают по три или четыре штуки возле каждого из четырех смотровых отверстий горна и размещают на капселях, в трех местах — все глубже и глубже к центру. Сначала начинают таять и клониться на сторону конусы, стоящие во втором кругу, потом в четвертом и, наконец, в шестом, в центре горна. Это значит, что температура всюду достигла нужного уровня.

Время — вот что здесь командует.

Несколько тысяч изделий обжигается одновременно в горне. Их надо быстро и плотно «забрать» в капсели, а капсели поставить в горн и сделать это как можно плотнее, чтобы полезная горновая площадь зря не пустовала, и возможно быстрее.

Раньше, при Кузнецове, работа ставильшиков или выборщиков считалась каторжной. Хозяину невыгодно было ждать, когда горн остынет. Накинув на себя старую солдатскую шинель, рабочие бросались в камеру, где горячий воздух обжигал лицо и руки. Теперь горны охлаждаются искусственно, и люди работают в обычных условиях. Но скорость выборки и ставки так же, как и плотность укладки изделий, ценятся по-прежнему. Можно поэтому понять, почему начальника цеха Шигаева возмутило расточительство: в капселе остается место, удалось бы поставить еще одну тарелку, а работница действует по старинке.

После смены у пятого горна собралось около сорока человек. Все смотрели на начальника цеха и ждали, что он скажет. А Шигаев стоял, опершись на «столб» из поставленных друг на друга круглых капселей, — нахмуренный, сердитый, и от того, что этот грузный, седой и всегда спокойный человек сейчас так явно недоволен, всем становилось как-то не по себе. Его знали, уважали и не хотели причинять ему неприятностей.

Отец и мать Шигаева были фарфористами, а деды и прадеды вышли из Гжели, исконного места русских гончаров, С одиннадцати лет Алексей помогал отцу — точильщику, потом сам стал формовщиком, В дни Октябрьской революции он дрался с юнкерами в Москве на Остоженке и у Москворецкого моста, а потом этот семнадцатилетний красногвардеец пошел конным разведчиком на юго-восточный фронт. Побывал он и на фронтах Отечественной войны, воевал против гитлеровцев. Старый член партии, прошедший большую школу жизни, хорошо разбиравшийся в фарфоровом и фаянсовом производстве, Шигаев трудился на многих заводах, начав ставильщиком в горнах, а кончив начальником цеха. В последнее время Шигаев постоянно думал о том, что надо, наконец, отходить от приемов старых, привычных, задерживавших движение вперед.

Вот почему он заговорил с собравшимися рабочими, прежде всего о производственной дисциплине, о сознательном отношении к труду. Надо каждому задуматься над тем, что он делает в цехе и как эту же работу выполнять лучше, производительнее. Если трудиться спустя рукава, все красивые слова о производительности окажутся болтовней и приведут только к ухудшению качества продукции. Рассказал Шигаев и о переходе на новый метод ставки горна. Возник этот вопрос уже давно. Испокон веков капсели укладывали вкруговую — сначала один круг, потом — другой, третий и так далее, Институт керамики предложил делить горн капселями пополам по диаметру, а затем параллельно диаметру укладывать остальные ряды. Институт считал этот способ самым экономичным.

Но когда Шигаев спросил, кто хочет высказаться относительно нового метода кладки, поднялся бригадир ставильщиков Василий Гаврилович Казаков — худощавый, подтянутый, сдержанный — и без обиняков заявил:

- Я против.

В предельном изумлении Шигаев уставился на Казакова. Если бы начальника цеха спросили, допускает ли он, чтобы среди рабочих нашлись противники нового, то уж чью-чью, а фамилию Казакова он никогда бы не назвал. Человек сообразительный, со сложной биографией, Казаков не принадлежал к числу потомственных фарфористов. Уроженец Дальнего Востока, сын рабочего-партизана, расстрелянного колчаковцами, он перед Отечественной войной окончил военное училище, на фронт пошел командиром минометной роты, в звании гвардии майора стал заместителем командира полка. Довелось ему побывать во многих европейских странах — Чехословакии, Венгрии, Румынии, Австрии. Из армии его демобилизовали. До родных мест далеко. Подумал-подумал Василий Гаврилович и поселился в Конакове. Работал ставильщиком в горну, быстро выдвинулся, а как бригадир заслужил добрую славу и бригаде и себе. Шигаев ценил в Казакове то, что этот человек умел смотреть «в корень», доискиваться до причин явлений. Замечания о недостатках в работе у него всегда были продуманные и дельные. И вдруг Казаков выступает против нового метода. Невероятно!

- Я вот почему против, — продолжал Казаков. — Давайте говорить не вообще, а конкретно, с точки зрения экономической целесообразности. Действительно: поменьше красивых слов. У нас на заводе выпускаются различные изделия, другими словами, широкий ассортимент. Соответственно этому и капсели разные. Чтобы их хватило на целый горн при рядовой ставке, нужен большой запас. А у нас возле горнов свободной площади нет. Куда же вы эти разные капсели поставите?

Шигаев с интересом прислушивался к словам Казакова: в них было много справедливого.

- Ну и что же делать, по-вашему? — спросил начальник цеха.

Казаков передернул плечами:

- Пока сам еще не знаю. Тут надо подумать.

Он отправился в технический отдел к инженеру Гаврилову, взял у него разрез горна и схемы ставки и долго сидел дома и чертил. Важно было так распределить капсели разной формы, чтобы повысить коэффициент использования горнового объема. Тогда, в 1953 году, считалось, что предел, которого можно достигнуть на практике, это — 0,67 процента, т.е. из каждого квадратного метра горнового объема с пользой удается загрузить только две трети его.

Для бывшего майора Казакова это была тактическая задача, над которой стоило поломать голову. Каждая лишняя доля процента полезного использования горновой площади это — дополнительная продукция, выпускаемая заводом, это — перевыполнение производственного плана, это — удешевление стоимости изделий.

Когда снова собрались в горновом цехе для делового разговора, Казаков уже рассуждал вполне определенно:

- Я рассчитал: можно так ставить капсели, что будет экономичнее, выгоднее, чем при рядовой ставке. Площадь горна мы разделим пополам по диаметру. А затем на каждой половине сделаем как бы несколько кустов. Ближе к «рубашке», т.е. стенке горна, поставим ряд «девяток» — девятидюймовых капселей, затем несколько больших «бандур» и, окружая их, будем перемежать «девятки» с «семерками». Одним словом, не надо шаблона. Давайте составлять эти кусты так, чтобы капсель к капселю прилегал ближе. Где можно, поставим крупные, где нельзя, — мелкие.

1 сентября 1953 года Казаков и его бригада впервые поставили горн по-новому. А когда прошел обжиг, в цехе появилась «молния»: «Смена Сотниковой по инициативе бригадира Василия Гавриловича Казакова применила новый — кустовой — метод - ставки. Коэффициент использования горнового объема повышен против плана на 2 сотых — вместо 0,67—0,69.

Привет новаторам производства!»

Другая смена — мастера Андреева — применила метод Казакова и тоже поставила капселей больше обычного. Так и шло — то смена Сотниковой впереди, то смена Андреева. Медленно, но неизменно повышался коэффициент и в декабре дошел до 0,76.

- И тут точно плотину прорвало. Хлынула такая волна всяких дельных предложений, что только успевай записывать да применять.

Бригадир ставильщиков Иван Иванович Панков предложил закладывать кирпич между стенкой горна и капселями не во всю его длину, а ставить его поперек, на ребро. Казалось бы, пустяк, но по всему горну на этой простой придумке выгадали почти 2 кубических метра полезного объема.

Вслед за тем другой бригадир ставильщиков — круглолицый и большеглазый Александр Михайлович Седов — высказал такое мнение:

- Ведь в столбы можно прибавить еще по одному капселю.

И это приняли.

В конце сентября ставильщик Степан Фокич Мартынов, бывший донбасский шахтер-навалоотбойщик, посоветовал изменить установку пироскопов. Его предложение одобрили, и оно пошло в общий котел достижений. Важно было, что все большее число рабочих принимало участие в улучшении работы цеха.

А в октябре того же года движение за экономию места перекинулось из горнов на участок туннельных печей, где фаянс уже не впервые идет в огонь, а обжигаются изделия, политые глазурью.

Одним словом, началось в туннельно-горновом цехе такое движение, которое дало заводу без всякого преувеличения ежегодную пользу в несколько сот тысяч рублей.

И все же это оказалось только частью большого дела.

Ставильщик Михаил Степанович Ермолаев, из бригады Казакова, работал на Конаковском заводе уже четвертый десяток лет. Когда он оставил село Рождественное, расположенное возле затопленного ныне водами Московского моря города Корчевы, и пришел на завод, рассказали ему старики историю из недавнего, по тем временам, прошлого.

Приписан был к горнам Чалый, один из тех коней, что по жиденьким рельсам узкоколейки всю свою жизнь возил капсели и товар для загрузки горнов, а после обжига белый фаянс в сортировочную. Под старость тяжелая и однообразная работа в жаре привела к тому, что Чалый ослеп. Работал он и после этого, но, наконец, конюх решил дать заслуженному коню отдых. Ставилыщик Ермолаев поведал об этом так:

- Так как положил он законную силу на производство, кормили Чалого, а работы с него не требовали. Но едва утром раздавался заводской гудок, слепой конь вставал и ждал, что его поведут на работу. Так и не дождавшись этого, он дремал стоя, а на следующее утро снова вставал по гудку.

Медленно брели кони, гремя железными тележками на стыках узких рельсов. Медленно загружались горны и тогда, когда лошадей заменили тележками подвесной железной дороги. Все это была техника прошлого века.

После того, как к заводу подвели высоковольтную линию, удалось механизировать многие трудоемкие процессы. Уже действовали два люлечных конвейера — один соединял формовочный цех с горнами, другой — участок туннельных печей с сортировочным цехом. Пора было механизировать процессы загрузки и выгрузки горнов: пусть ставильщики только укладывают капсели в горне, а выборщики переносят капсели на три шага из горнов до проходящей мимо ленты конвейера.

Расчеты начальника цеха Шигаева показывали, что третья линия конвейера должна освободить от тяжелой работы многих рабочих, облегчить труд оставшимся и дать, по крайней мере, триста тысяч рублей экономии в год.

Ранним мартовским утром 1955 года новый конвейер хотели торжественно пустить. Но торжества не получилось. Вышел скандал.

Шигаев и его заместитель Жукова, одновременно являвшаяся секретарем цеховой пар­тийной организации, пришли в цех еще затемно, в шесть утра. Как раз в это время две бригады на участке Андреева начинали выборку пятого горна.

Сразу же, как только стали выносить из горна капсели, выяснилось: места не хватает. Выборщики не знали, куда девать капсели. Люльки конвейера мешали ходить подносчикам торфа, работавшим возле соседнего, четвертого, горна. Толкотня спутала все расчеты, привела к неразберихе, шуму, перебранке.

- Что будем делать? — спросила Жукова.

- Снимать! — недовольно ответил Шигаев, Он уже видел, что дело не в плохой организации труда, а в недостатках нового конвейера.

Люльки сняли и вынесли на заводской двор, чтобы они не мешали.

Но пролежали они там недолго.

Поближе к осени на завод назначили нового директора — Василия Прохоровича Сажко. Собственно, новым его можно было назвать с большой натяжкой. Скорее это было возвращение после долгого отсутствия на завод, который уж давно стал родным.

Двадцать с лишним лет назад молодой паренек, только что окончивший Глинский керамический техникум, Вася Сажко, получил назначение в Конаково и зимой, в лютый сорокаградусный мороз, вышел из поезда на станции Завидово. В ту пору железнодорожной ветки до завода еще не проложили, и верных 30 километров предстояло ехать на лошадях. Старик-возница глянул на юношу в драповом пальтишке и ботиночках, подъехал к своей избе, дал в руки Сажко вожжи и сказал:

- Повремени малость.

Он вышел с тулупом, валенками, меховым малахаем и отечески, заботливо сказал:

- Ну-ка, влезай во все это. А то кому ты там на заводе замороженный-то будешь нужен.

Так встретили Сажко в этих местах. И места приглянулись ему. Родившийся и выросший среди вишневых садов и подсолнухов Украины, он полюбил и широкие плесы Волги и конаковский сосновый бор, а главное завод, где стал сменным мастером, а потом и начальником туннельно-горнового цеха.

Отсюда Сажко ушел на войну.

После тяжелого ранения под Звенигородом он потерял ногу. Вернулся Сажко на завод и стал заведовать производством. Некоторое время он работал главным инженером на «Красном фарфористе», побывал на фарфоровых заводах Германской Демократической Республики, а в июле 1955 года снова оказался в знакомом Конакове — на этот раз уже директором.

Теперь он раздумывал о том, как хорошо, что здесь механизируют заборку и выборку горнов, чего не было ни на одном нашем керамическом заводе. Он понимал, что новое не рождается безболезненно: отбрасывать приходится то, что еще живуче, что сопротивляется. Разве так уж легко принимали то, что он сам когда-то предлагал на этом же заводе?

В 30-х годах, помнится, низка была производительность на глазуровке и заборке в капсели политых изделий. Работница окунала вещь в глазурь и держала ее на весу, пока глазурь не стекала.

Сажко встал на место поливщицы, много раз проделал эту операцию и потом невольно задал себе вопрос:

- А разве глазурь не может стекать тогда, когда работница берет следующую тарелку? Зачем ждать?

Он предложил установить «вилки» или «решетки». К тому времени, когда работница ставила на вилку пятую тарелку, первая уже высыхала.

Легко сейчас, через двадцать лет, вспоминать об этом. А разве легко было внедрить предложение, которое автору казалось безусловно полезным? Доказала практика, убедили итоги. Производительность на глазуровке увеличивалась постепенно, и, наконец, работницы стали поливать не одну тысячу тарелок, как прежде, а 5 тысяч. Тогда уже никто не стал возражать.

Не сразу вошли в обычай и «гребенки» — зазубренные пластинки, на которых тарелки держались в капселях. Их Сажко заимствовал с Будянского фаянсового завода. А теперь кажется, что эти гребенки существовали всегда.

Что же сейчас мешает внедрению конвейера в горнах?

Ответа на это директор не находил.

Пожалел Сажко, что не было Шигаева: ведь это он был «душой» конвейера, он его задумывал, а внедрить не пришлось. В дни, когда решения сентябрьского Пленума ЦК КПСС всколыхнули всю страну, перед старым членом партии райком поставил вопрос: чем можешь ты помочь общенародной борьбе за подъем сельского хозяйства? Шигаев решил ехать в колхоз, и Конаковский райком КПСС рекомендовал бывшего красногвардейца и хорошего организатора-производственника председателем колхоза имени М.И. Калинина. Этот колхоз находился в селе Домкине, — том самом, где свыше полутора столетий назад был основан и существовал в продолжение пятнадцати лет фаянсовый завод, пока его Ауэрбах не перевел к устью реки Данховки.

Да, теперь Шигаева в Конакове не было. У него другое дело. Проблему конвейера надо было решать тем, кому Шигаев вручил производственную эстафету, — новому начальнику цеха Петру Александровичу Кузьмину и Анастасии Ивановне Жуковой, которая была заместительницей и при Шигаеве.

Их и вызвал директор.

- Что с конвейером? — спросил Сажко у Кузьмина.

Тот не отличался многословием:

- Груда металла.

- Что же делать?

- Либо пускать, либо ломать.

Ответ показался Сажко слишком дипломатичным. У Кузьмина не заметно было особого желания возиться с такой беспокойной вещью, как конвейер. Директор пристально глянул на начальника цеха, точно стараясь разгадать, что это за человек, и более жестко, чем обычно, сказал:

- Так вот: надо пускать.

Это звучало как приказ.

Но одно дело сказать «пускать!», а другое дело пустить. Главный инженер Петров тоже говорил Кузьмину: «пускать!», а когда начальник участка Ясинская, сомневаясь в пользе конвейера, выразилась так, что эта махина только мешает, Петров не сумел технически доказать преимущества механизации заборки и выборки горнов. Главный инженер раздраженно заявил:

- Кому мешает, тот может уходить.

Об этом Ясинская рассказала на общезаводском партийном собрании и в доказательство напомнила о недостатках в работе. Заборщицы до пуска конвейера обрабатывали по 15 тысяч тарелок, а сейчас не больше 7. Уже нельзя отличить худших от лучших, потому что учет обезличен. То же самое и с работой бригад на ставке.

Доля истины во всем этом была, но после своего выступления Ясинская прослыла кон­серватором, противником нового. И не зря. Слишком уж часто начальник участка круглых горнов повторяла:

- Я говорю о том, чем недовольны рабочие.

Но ведь недовольство недовольству рознь. И у первых двух конвейеров находились про­тивники: требовалось время, чтобы приспособиться к новому ритму, к новым условиям работы. Командиру производства, руководящему таким ответственным участком, как горны, надо смотреть шире, перспективнее.

Жукова могла бы об этом рассказать. У нее в памяти сохранились любопытные факты.

Взять хотя бы второй конвейер. Что сначала не все будет в порядке, Жукова знала заранее: надо еще привыкнуть к новым условиям. Но вот цеховой плановик Клавдия Петровна Кузнецова стала каждое утро докладывать, что производительность падает, и к концу недели подсчитала, что это падение достигло 20 процентов. Жукова не на шутку забеспокоилась. Не выдержала она, пошла к Шигаеву. Рассказала о беде, а Шигаев посмотрел своим обычным усталым взглядом исподлобья и спокойно ответил:

- Сама виновата.

- Я? — удивилась Жукова,

- Ты.

- В чем же это, интересно?

- Говорил я тебе, что надо подпилить ножки на столах? Давно говорил. Ты думаешь, пустяк? В подобных случаях пустяков нет. Раньше, пока конвейера не было и товар носили вручную, ставь как хочешь, А теперь снимаешь товар с конвейера, значит к конвейеру и приспосабливайся. Сделаешь столы пониже — удобнее будет снимать товар, легче станет работницам, лучше пойдет работа. Ты присмотрись, найдешь и еще кое-что, требующее переделки.

За ночь подпилили ножки на всех 14 столах. Удобнее стало снимать товар, но не всем. Подошла Жукова к глазуровщицам, а навстречу ей Филиппова и Глазунова.

- Что же это, Анастасия Ивановна? Высоким-то хорошо, а нам, невеличкам, страдать?

И тут Жуковой пришла на ум простая мысль: ведь на каждом участке, на каждой операции лучше всех замечают недостатки рабочие, занятые именно на этой операции. Никто не может точнее их указать, какие требуются исправления.

- Предложения есть? — в упор спросила она Зою Глазунову.

- Та немного растерялась, Жукова улыбнулась и растолковала;

- Что надо сделать, чтобы вам невеличкам, работать стало удобнее?

- Нам бы на что-нибудь встать, чтобы мы повыше были, — сразу заявила Глазунова.

- Стойки деревянные подойдут?

- Конечно.

Тут же плотник сделал стойки, и скоро «невелички» работали не хуже других.

Жукова решила до конца использовать пришедшую ей мысль. Она попросила начальника участка глазуровки Любовь Александровну Башилову в обеденный перерыв созвать рабочих.

- Что вам сейчас мешает и как можно сделать лучше? — задала она единственный вопрос.

Оказалось, что многие уже думали на эту тему.

Александра Михайловна Ешкова сразу пожаловалась:

- Столы расставили неудобно. Стоишь спиной к ленте конвейера — и люльки, извините, бьют по заду. Отглазуруешь изделие, а ставить его заборщице несподручно — нет места.

- Что предлагаешь? — спросила Жукова.

- Поставить столы поперек хода конвейера.

- А стол подрезать хотя бы на полметра. Он теперь длинный не нужен, — добавила старший мастер М. Малышева.

С этими предложениями работницы участка согласились без споров, и Жукова постаралась, чтоб все это было сделано немедленно. Уже на следующий день производительность вошла в норму, а через несколько дней поднялась на 10 процентов против того времени, когда конвейера не было.

На участке разборки работала бригада, которую все звали «бригада У». Этот возглас восхищения означал признание того, что собрался здесь самый боевой народ, Так оно было и на самом деле. Бригадир Мария Николаевна Суворова замечала, что дело спорится, и еще больше подбадривала своих девушек. А то говорила подошедшей Жуковой:

- Анастасия Ивановна, давайте нас на «молнию».

Другими словами: посмотрите, чтобы товар не задерживался, шел бесперебойно, а мы будем работать особо отлично, чтобы о нас «молнию» выпустили — привет, мол, передовикам производства.

Суворова слыла и неплохой общественницей. Как член бытовой комиссии цехового комитета, она обследовала квартиры рабочих, помогала получать путевки на курорт.

А вот когда конвейер пошел из горнов мимо туннелей в сортировочную, Суворовой показалось, что ломается хорошо налаженный ею порядок.

- Тележки лучше! — раздраженно говорила она. — Когда хотим, тогда везем, никто нам не мешает, никто не подгоняет.

Работницы ее бригады молчали. Некоторые, как, например, Нюра Синицына и Надя Шигаева, прислушивались к голосу бригадира и верили ей: может, и верно, что конвейер только мешает. Другим же как-то неудобно было высказывать промелькнувшую мысль, что Суворова отмечает товар, а сама не возит тележек и поэтому не чувствует тяжести этого труда.

Но как только привыкли к конвейеру, сразу почувствовали облегчение. Работа перестала быть физически трудной. Правда, теперь приходилось соображать, но если соображаешь, легко используешь конвейер.

Участок отвозки товара стал перевыполнять план. Тогда в преимуществах конвейера убедилась и Суворова. Бригадир второй бригады Катя Алексеева, уже давно одобрившая новинку, пошутила:

- Чуть-чуть было тебя, Маша, не зачислили из передовых в отсталые.

И обе они рассмеялись. Суворова не обиделась на правду. С конвейером она в чем-то действительно просчиталась.

И вот теперь в кабинете у Сажко сидели главный инженер Петров, начальник технического отдела Гаврилов, главный механик Лубов, заведующая производством Березовская, Козлов, Жукова и другие.

- Что же сделать для пуска конвейера у горнов? — снова спросил директор.

Все говорили, что конвейер требует доделок, но согласились: пускать его надо обязательно.

- А вы пустите еще несколько раз, — посоветовал Сажко — попросите рабочих, которые соприкасаются с конвейером, техников цеха, ставильщиков, выборщиков и других последить за работой механизма, потом соберите производственное совещание, спросите мнение людей, обсудите коллективно все предложения и замечания — и те, что есть, и те, что будут, — и дайте собранные материалы на технический совет завода. Не может быть, чтобы совместными усилиями мы не пустили конвейер.

Арбат Ю. Конаковские умельцы

Конвейер пустили августовским утром в смену Андреева, который, не в пример Ясинской, думал не только о недостатках, но и о том, как замеченные недостатки побороть.

Это был широкий общественный экзамен. Внимательно, строго, даже придирчиво следили за работой конвейера сотни глаз. Упреки сыпались щедро не только в этот день, но и всю неделю, пока работал конвейер.

На бурном производственном совещании, которое провел начальник цеха, выступали многие рабочие. И тут окончательно наметили, что именно придется переделывать: надо обвести линию вокруг первого горна, приблизить ее к третьему, снизить между пятым и шестым и поднять возле пятого и четвертого, чтобы подносчики торфа могли свободно проходить.

Начальник участка горнов Андреев сказал:

- Посуду-то мы в капселях доставляем, а как доставить пустые капсели заборщицам? Полка на люльке одна. Сделайте вторую, тогда используете ее для подачи пустых капселей от любого горна.

Сделали люльки двухярусными. Вместимость их сразу повысилась вдвое. Раньше работало четыре подносчика капселей, а теперь остался один и отлично справлялся с делом.

Исправлял конвейер цеховой механик Дмитрий Степанович Цивинчук. Но он и не мог и не хотел быть простым исполнителем. Севастопольский матрос, старшина второй статьи, он любил технику и не мыслил дела без творчества. Цивинчук видел, что линия третьего конвейера, огибая второй горн, проходит далеко от третьего. Даже тогда, когда горн загружали вручную, и то носить было ближе. А ведь можно направить конвейер мимо самой выборной двери третьего горна. Он предложил сделать это.

Когда выполнили все, что насоветовали в цехе, конвейер пошел.

Недовольные еще остались. Та же Ясинская ворчала:

- Ну, опять завертелась карусель.

А рабочие стали все больше и больше ценить конвейер.

В перерыв сядут горновщики, подойдет к ним Андреев и нарочно заведет разговор на эту тему. Рассуждал он не вообще, а брал, как теперь часто говорят, «конкретную экономику».

Василий Егорович Кругов, вторя словам Ясинской, однажды заикнулся о карусели, которая-де крутится только для развлечения.

- Сколько ты раньше брал капселей? — хитро прищурив глаз, спросил Андреев.

- Четыре.

- А теперь?

- Теперь? Две.

- Значит, вдвое легче стало? Так?

Крутов не спешил с ответом. Он подумал: нет ли тут подвоха. Что-то уж очень просто получается.

- Так, может, я теперь двенадцать часов на загрузке работать буду, — пробурчал он.

Заметили по часам, сколько времени загружали горн: оказалось, что не дольше прежнего.

Андреев подошел к Крутову:

- Ну, что теперь скажешь?

Крутов молчал. Больше он о карусели уже и не заикался.

Если почему-либо теперь выключали ток и ставильщикам приходилось несколько минут загружать по старинке, они в один голос кричали:

- Давай конвейер! Без конвейера — нож острый!

А борьба за новое в цехе не затихает. Надо еще наладить ленточные транспортеры, от них тоже немалая польза. Все знают, что скоро завод будет переходить на газовое топливо. Тогда не придется ни подвозить, ни подносить торф, — еще одной тяжелой работой будет меньше. На заводском дворе построены новые корпуса — придет время и вступят в строй мощные туннельные печи. После этого круглые горны, как отжившие свой век, разберут.

Новые технические задачи встают перед рабочими, техниками, инженерами. Это движение — вечное. Оно, конечно, продолжится и в новых условиях, при самой передовой технике. Всегда и везде пригодятся и рабочая смекалка и инженерная эрудиция.